Lu Xun Complete Works/ru/Baiguang

Язык: ZH · EN · DE · FR · ES · IT · RU · AR · HI · ZH-EN · ZH-DE · ZH-FR · ZH-ES · ← Содержание

Белый свет (白光)

Лу Синь (鲁迅, Lǔ Xùn, 1881–1936)

Перевод с китайского на русский.

---

Белый свет

Когда Чэнь Шичэн (陈士成) закончил искать своё имя в списке результатов уездного экзамена и вернулся домой, было уже под вечер. Он пришёл очень рано; увидев список, первым делом отыскал иероглиф Чэнь (陈). Чэней было немало, и все они словно бросились ему в глаза, но за ними никогда не следовали два иероглифа Ши Чэн (士成). Тогда он снова тщательно просмотрел кружки на двенадцати листах списка, и когда все зеваки уже разошлись, Чэнь Шичэн всё ещё не нашёл своего имени и стоял один перед стеной духов во дворе экзаменационного зала.

Хотя лёгкий ветерок тихонько шевелил его седые короткие волосы, раннезимнее солнце ещё обдавало его теплом. Но солнце, казалось, его одурманило; лицо его становилось всё более серым, а из усталых, воспалённых глаз струился странный блеск. На самом деле он уже давно не видел никакого текста на стене; лишь множество чёрных кружков плавало перед его глазами.

Выдержать экзамен на сюцая (秀才), подняться в провинциальную столицу на областные экзамены, одерживать победу за победой... благородные семейства будут всеми способами искать с ним родства, люди станут взирать на него с благоговением, как на божество, горько раскаиваясь в своей прежней легкомысленности... выселить жильцов других фамилий из ветхого дома — нет, даже не придётся выселять: они уйдут сами — дом полностью обновлён, с флагштоками и почётными табличками у ворот... если стремиться к отличию, можно стать чиновником в столице; в противном случае лучше искать назначение в провинции... Его будущее, тщательно выстроенное в обычное время, в тот миг снова рухнуло, как сахарная пагода под дождём, оставив лишь груду обломков. Он невольно повернул тело, которое казалось ему невесомым, и побрёл, одурев, домой.

Едва он подошёл к двери, как семеро учеников разом разинули рты и заголосили свои уроки во всё горло. Он ужасно вздрогнул; ему показалось, что рядом с ухом ударили каменным колоколом, и он увидел семь головок с косичками, качающихся перед глазами, заполняющих всю комнату, с чёрными кружками, пляшущими между ними. Он сел, и ученики предъявили ему вечернее задание, все с выражением презрения.

«Идите по домам,» — сказал он, помедлив мгновение, жалким голосом.

Мальчишки кое-как собрали свои книги, сунули их под мышку и вылетели вон как ошпаренные.

Чэнь Шичэн по-прежнему видел множество головок вперемешку с чёрными кружками, пляшущих перед глазами, то беспорядочно, то складываясь в причудливые фигуры, но постепенно они уменьшались и расплывались.

«Кончено, опять!»

Он вздрогнул и вскочил на ноги. Слова прозвучали отчётливо у самого уха; он обернулся — никого. Ему показалось, что он снова слышит глухой звон колокола, и его собственный рот произнёс:

«Кончено, опять!»

Он вдруг поднял руку и стал считать по пальцам: одиннадцать, тринадцать раз, считая нынешний год — шестнадцать раз, и ни один экзаменатор не разбирался в словесности, — все слепцы, жалость одна. Он не удержался и хихикнул. Но тут же разгневался, вытащил из-под тряпки своего портфеля набело переписанные «восьминогие» сочинения и экзаменационные стихи и направился к двери. Но, приблизившись, увидел, что вокруг всё сияет, и даже куры смеются над ним; сердце бешено забилось, и ему не оставалось ничего, кроме как отступить внутрь.

Он снова сел, глаза его горели с особенным блеском. Он созерцал множество вещей, но всё было очень расплывчато: его будущее, как обрушившаяся сахарная пагода, лежало перед ним, и это будущее только увеличивалось, загораживая все пути.

Дым из кухонь других домов давно погас, посуда была вымыта, но Чэнь Шичэн ещё не готовил себе ужин. Жильцы других фамилий, жившие здесь, хорошо знали привычку: каждый экзаменационный год, увидев его взгляд после объявления результатов, лучше было пораньше запереть дверь и не лезть. Сначала смолкли людские голоса, потом один за другим погасли огни, и лишь луна медленно показалась на холодном ночном небе.

Небо было голубовато-зелёным, как море, с несколькими плывущими облаками, покачивавшимися, будто кто-то прополоскал мел в кувшине для промывки кистей. Луна лила свои холодные волны света на Чэнь Шичэна. Поначалу она была лишь как заново отполированное железное зеркало, но это зеркало пронизывало его своим загадочным светом, отбрасывая на него тень железной луны.

Он по-прежнему расхаживал по двору перед своей комнатой. Глаза его были теперь довольно ясны, и вокруг царила тишина. Но тишина эта вдруг была нарушена без видимой причины, и у самого уха он ясно расслышал торопливый тихий голос:

«Налево повернуть, направо повернуть...»

Он вздрогнул и прислушался; голос повторился громче:

«Направо повернуть!»

Тогда он вспомнил. Этот двор был тем самым, где, когда семья ещё не пришла в такой упадок, каждым летним вечером он сидел с бабушкой, наслаждаясь прохладой. Ему было тогда не более десяти лет; он лежал на бамбуковой кушетке, а бабушка сидела рядом и рассказывала интересные истории. Она говорила, что слышала от своей собственной бабушки, будто предки Чэней были несметно богаты; этот дом был родовым гнездом, и предки зарыли бесчисленные серебряные слитки. Счастливый потомок непременно их найдёт, но до сих пор они так и не обнаружились. А местоположение было сокрыто в загадке:

«Налево повернуть, направо повернуть, вперёд и назад; мерь золото, мерь серебро, не фанэгами.»

Над этой загадкой Чэнь Шичэн тайно размышлял даже в обычное время, но, к несчастью, каждый раз, когда ему казалось, что он нашёл разгадку, тотчас представлялось, что она не подходит. Однажды он был уверен, что клад зарыт под домом, сданным в аренду семье Тан (唐), но так и не набрался смелости копать; со временем ему показалось, что не может быть и этого. Что же до следов старых раскопок в его собственной комнате — они были плодом помрачения, находившего на него после каждого провала; при виде их он ещё испытывал стыд и конфуз.

Но сегодня железный свет окутывал Чэнь Шичэна и мягко его убеждал. Когда он колебался, свет предъявлял торжественные доказательства и прибавлял зловещую настоятельность, так что он не мог не обратить взгляд к своей собственной комнате.

Белый свет поднялся, как белый круглый веер, и покачивался в его комнате.

«Так вот оно где, в конце концов!»

Он произнёс это и ринулся внутрь, как лев, но, переступив порог, обнаружил, что белый свет бесследно исчез; осталась лишь старая, запущенная комната с несколькими сломанными партами, тонувшими в полумраке. Он стоял растерянный и стал напрягать зрение; но белый свет снова чётко возник — на сей раз шире, белее серного пламени, воздушнее утренней дымки, прямо под партой у восточной стены.

Чэнь Шичэн рванулся, как лев, за дверь, протянул руку за мотыгой и наткнулся на тёмную тень. Почему-то ему стало немного страшно; трясущимися руками он зажёг лампу и увидел, что мотыга стоит, как и прежде, на своём месте. Он отодвинул стол, одним ударом мотыги выворотил четыре больших кирпича, нагнулся и посмотрел: как обычно, мелкий желтоватый песок. Засучил рукава, разгрёб песок, а под ним — чёрная земля. Он копал с величайшей осторожностью, в тишине, удар за ударом; но глубокая ночь была слишком безмолвна, и звук железа, ударяющего по земле, раздавался тяжело и неумолимо.

Яма достигла более двух футов глубины, а горлышка сосуда так и не появилось. Чэнь Шичэн был в тоске, когда раздался глухой стук, потрясший его запястье: острие мотыги ударилось о что-то твёрдое. Он поспешно отложил мотыгу и ощупал: большой кирпич внизу. Сердце его бешено колотилось. С величайшей сосредоточенностью он извлёк этот кирпич; под ним оказалась та же чёрная земля. Он разрыл много земли, и под ней, казалось, конца не было. Но вдруг он нащупал нечто маленькое и твёрдое, круглое — вероятно, окислившуюся медную монету; кроме того, несколько черепков разбитой глиняной посуды.

Чэнь Шичэн ощутил пустоту внутри; пот лился с него градом, и он рыл в тревоге. Потом, вздрогнув всем сердцем, он нащупал ещё один маленький странный предмет, смутно похожий на подкову, но хрупкий на ощупь. Он извлёк его с величайшей осторожностью, поднёс бережно к свету лампы: облупленный и пятнистый, он походил на трухлявую кость, с рядом неровных, неполных зубов. Он понял, что это, вероятно, челюсть; и тут челюсть задрожала в его руке, оскалилась в ухмылке, и наконец он услышал, как она произнесла:

«Кончено, опять!»

Ледяной озноб пронизал его тело, и он выпустил челюсть. Челюсть легко всплыла обратно на дно ямы. Вскоре и он сам выскочил во двор. Заглянул в комнату: лампа горела, челюсть насмехалась над ним, всё было чрезвычайно жутко. Он не осмелился больше туда смотреть. Спрятался в тени отдалённого карниза и почувствовал себя несколько в безопасности; но в этой безопасности вдруг у самого уха снова раздался крадущийся голос:

«Здесь нет... Иди в горы...»

Чэнь Шичэну вроде бы припомнилось, что днём на улице он тоже слышал, как кто-то говорил нечто подобное. Не дожидаясь продолжения, он всё разом понял. Поднял глаза к небу: луна пряталась в сторону Западного пика (西高峰), и ему показалось, что Западный пик, в тридцати пяти ли от города, стоит прямо перед его глазами, тёмный, как церемониальная табличка, испуская необъятно широкий и сверкающий белый свет.

И к тому же этот белый свет был уже далеко, впереди него.

«Да, в горы!»

Решившись, он выбежал с выражением отчаяния. После нескольких звуков открывающихся и закрывающихся дверей внутри ничего более не было слышно. Лампа, с большим нагаром на фитиле, освещала пустую комнату и яму; затрещала несколько раз и стала съёживаться, пока не угасла: масло кончилось.

«Откройте ворота!»

Испуганный крик, полный великой надежды, дрожащий как шёлковая нить, разнёсся на заре перед Западными воротами (西关门).

На следующий день в полдень кто-то увидел труп, плывущий по озеру Ваньлюху (万流湖), в пятнадцати ли от Западных ворот. Весть разнеслась и достигла слуха старосты квартала, который велел крестьянам его вытащить. Это был мужчина лет пятидесяти с лишним, «среднего роста, с белым лицом и без бороды», совершенно обнажённый. Кое-кто сказал, что это Чэнь Шичэн. Но соседи не утрудились пойти взглянуть, и родственников, которые заявили бы права на тело, не нашлось, так что после осмотра уездным следователем староста велел его похоронить. Что до причины смерти, сомнений не было: кража одежды с трупа была делом обычным и не давала оснований подозревать убийство; к тому же лекарь установил, что покойный упал в воду живым, ибо явно боролся за жизнь под водой — все десять ногтей были забиты илом со дна.

(Июнь 1922 г.)