Lu Xun Complete Works/zh-ru/Kuangren Riji
Language: ZH · EN · DE · FR · ES · IT · RU · AR · HI · JA · ZH-EN · ZH-DE · ZH-FR · ZH-ES · ZH-IT · ZH-RU · ZH-AR · ZH-HI · ZH-JA · ← Contents
A Madman's Diary (狂人日记)
Lu Xun (鲁迅, Lǔ Xùn, 1881–1936)
| 中文（原文） | Русский |
|---|---|
|
狂人日记
某君昆仲。今隐其名，皆余昔日在中学校时良友；分隔多年，消息渐阙。日前偶闻其一大病；适归故乡，迂道往访，则仅晤一人，言病者其弟也。劳君远道来视，然已早愈，赴某地候补矣。因大笑，出示日记二册，谓可见当日病状，不妨献诸旧友。持归阅一过，知所患盖“迫害狂”之类。语颇错杂无伦次，又多荒唐之言；亦不著月日，惟墨色字体不一，知非一时所书。间亦有略具联络者，今撮录一篇，以供医家研究，记中语误，一字不易；惟人名虽皆村人，不为世间所知，无关大体，然亦悉易去。至于书名，则本人愈后所题，不复改也。七年四月二日识。
一
今天晚上，很好的月光。 我不见他，已是三十多年；今天见了，精神分外爽快。才知道以前的三十多年，全是发昏；然而须十分小心。不然，那赵家的狗，何以看我两眼呢？ 我怕得有理。
二
今天全没月光，我知道不妙。早上小心出门，赵贵翁的眼色便怪：似乎怕我，似乎想害我。还有七八个人，交头接耳的议论我。又怕我看见。一路上的人，都是如此。其中最凶的一个人，张着嘴，对我笑了一笑；我便从头直冷到脚跟，晓得他们布置，都已妥当了。 我可不怕，仍旧走我的路。前面一伙小孩子，也在那里议论我；眼色也同赵贵翁一样，脸色也都铁青。我想我同小孩子有什么仇，他也这样。忍不住大声说：“你告诉我！”他们可就跑了。 我想：我同赵贵翁有什么仇，同路上的人又有什么仇；只有廿年以前，把古久先生的陈年流水簿子，踹了一脚，古久先生很不高兴。赵贵翁虽然不认识他，一定也听到风声，代抱不平；约定路上的人，同我作冤对。但是小孩子呢？那时候，他们还没有出世，何以今天也睁着怪眼睛，似乎怕我，似乎想害我。这真教我怕，教我纳罕而且伤心。 我明白了，这是他们娘老子教的！
三
晚上总是睡不着。凡事须得研究，才会明白。 他们——也有给知县打枷过的，也有给绅士掌过嘴的，也有衙役占了他妻子的，也有老子娘被债主逼死的；他们那时候的脸色，全没有昨天这么怕，也没有这么凶。 最奇怪的是昨天街上的那个女人，打他儿子，嘴里说道，“老子呀！我要咬你几口才出气！”他眼睛却看着我。我出了一惊，遮掩不住；那青面獠牙的一伙人，便都哄笑起来。陈老五赶上前，硬把我拖回家中了。 拖我回家，家里的人都装作不认识我；他们的眼色，也全同别人一样。进了书房，便反扣上门，宛然是关了一只鸡鸭。这一件事，越教我猜不出底细。 前几天，狼子村的佃户来告荒，对我大哥说，他们村里的一个大恶人，给大家打死了；几个人便挖出他的心肝来，用油煎炒了吃，可以壮壮胆子。我插了一句嘴，佃户和大哥便都看我几眼。今天才晓得他们的眼光，全同外面的那伙人一模一样。 想起来，我从顶上直冷到脚跟。 他们会吃人，就未必不会吃我。 你看那女人“咬你几口”的话，和一伙青面獠牙人的笑，和前天佃户的话，明明是暗号。我看出他话中全是毒，笑中全是刀，他们的牙齿，全是白厉厉的排着，这就是吃人的家伙。 照我自己想，虽然不是恶人，自从踹了古家的簿子，可就难说了。他们似乎别有心思，我全猜不出。况且他们一翻脸，便说人是恶人。我还记得大哥教我做论，无论怎样好人，翻他几句，他便打上几个圈；原谅坏人几句，他便说：“翻天妙手，与众不同”。我那里猜得到他们的心思，究竟怎样；况且是要吃的时候。 凡事总须研究，才会明白，古来时常吃人，我也还记得，可是不甚清楚。我翻开历史一查，这历史没有年代，歪歪斜斜的每页上都写着“仁义道德”几个字。我横竖睡不着，仔细看了半夜，才从字缝里看出字来，满本都写着两个字是“吃人”！ 书上写着这许多字，佃户说了这许多话，却都笑吟吟的睁着怪眼睛 看我。 我也是人，他们想要吃我了！
四
早上，我静坐了一会。陈老五送进饭来，一碗菜，一碗蒸鱼；这鱼的眼睛，白而且硬，张着嘴，同那一伙想吃人的人一样。吃了几筷，滑溜溜的不知是鱼是人，便把他兜肚连肠的吐出。 我说“老五，对大哥说，我闷得慌，想到园里走走。”老五不答应，走了，停一会，可就来开了门。 我也不动，研究他们如何摆布我；知道他们一定不肯放松。果然！我大哥引了一个老头子，慢慢走来；他满眼凶光，怕我看出，只是低头向着地，从眼镜横边暗暗看我。大哥说：“今天你仿佛很好。”我说：“是的。”大哥说：“今天请何先生来，给你诊一诊。”我说：“可以！”其实我岂不知道这老头子是刽子手扮的！无非借了看脉这名目，揣一揣肥瘠：因这功劳，也分一片肉吃。我也不怕；虽然不吃人，胆子却比他们还壮。伸出两个拳头，看他如何下手。老头子坐着，闭了眼睛，摸了好一会，呆了好一会；便张开他鬼眼睛说：“不要乱想。静静的养几天，就好了。” 不要乱想，静静的养！养肥了，他们是自然可以多吃；我有什么好处，怎么会“好了”？他们这群人，又想吃人，又是鬼鬼祟祟，想法子遮掩，不敢直捷下手，真要令我笑死，我忍不住，便放声大笑起来，十分快活。自己晓得这笑声里面，有的是义勇和正气。老头子和大哥，都失了色，被我这勇气正气镇压住了。 但是我有勇气，他们便越想吃我，沾光一点这勇气。老头子跨出门，走不多远，便低声对大哥说道：“赶紧吃罢！”大哥点点头。原来也有你！这一件大发见，虽似意外，也在意中：合伙吃我的人，便是我的 哥哥！ 吃人的是我哥哥！ 我是吃人的人的兄弟！ 我自己被人吃了，可仍然是吃人的人的兄弟！
五
这几天是退一步想：假使那老头子不是刽子手扮的，真是医生，也仍然是吃人的人。他们的祖师李时珍做的“本草什么”上，明明写着人肉可以煎吃；他还能说自己不吃人么？ 至于我家大哥，也毫不冤枉他。他对我讲书的时候，亲口说过可以“易子而食”；又一回偶然议论起一个不好的人，他便说不但该杀，还当“食肉寝皮”。我那时年纪还小，心跳了好半天。前天狼子村佃户来说吃心肝的事，他也毫不奇怪，不住的点头。可见心思是同从前一样狠。既然可以“易子而食”，便什么都易得，什么人都吃得。我从前单听他讲道理，也胡涂过去；现在晓得他讲道理的时候，不但唇边还抹着人油，而且心里满装着吃人的意思。
六
黑漆漆的，不知是日是夜。赵家的狗又叫起来了。 狮子似的凶心，兔子的怯弱，狐狸的狡猾，…… 七
我晓得他们的方法，直捷杀了，是不肯的，而且也不敢，怕有祸祟。所以他们大家连络，布满了罗网，逼我自戕。试看前几天街上男女的样子，和这几天我大哥的作为，便足可悟出八九分了。最好是解下腰带，挂在梁上，自己紧紧勒死；他们没有杀人的罪名，又偿了心愿，自然都欢天喜地的发出一种呜呜咽咽的笑声。否则惊吓忧愁死了，虽则略瘦，也还可以首肯几下。 他们是只会吃死肉的！——记得什么书上说，有一种东西，叫“海乙那”的，眼光和样子都很难看；时常吃死肉，连极大的骨头，都细细嚼烂，咽下肚子去，想起来也教人害怕。“海乙那”是狼的亲眷，狼是狗的本家。前天赵家的狗，看我几眼，可见他也同谋，早已接洽。老头子眼看着地，岂能瞒得我过。 最可怜的是我的大哥，他也是人，何以毫不害怕；而且合伙吃我呢？还是历来惯了，不以为非呢？还是丧了良心，明知故犯呢？ 我诅咒吃人的人，先从他起头；要劝转吃人的人，也先从他下手。
八
其实这种道理，到了现在，他们也该早已懂得，…… 忽然来了一个人；年纪不过二十左右，相貌是不很看得清楚，满面笑容，对了我点头，他的笑也不像真笑。我便问他，“吃人的事，对么？”他仍然笑着说，“不是荒年，怎么会吃人。”我立刻就晓得，他也是一伙，喜欢吃人的；便自勇气百倍，偏要问他。 “对么？” “这等事问他甚么。你真会……说笑话。……今天天气很好。” 天气是好，月色也很亮了。可是我要问你，“对么？” 他不以为然了。含含胡胡的答道，“不……” “不对？他们何以竟吃？！” “没有的事……” “没有的事？狼子村现吃；还有书上都写着，通红斩新！” 他便变了脸，铁一般青。睁着眼说，“有许有的，这是从来如此……” “从来如此，便对么？” “我不同你讲这些道理；总之你不该说，你说便是你错！” 我直跳起来，张开眼，这人便不见了。全身出了一大片汗，他的年纪，比我大哥小得远，居然也是一伙；这一定是他娘老子先教的。还怕已经教给他儿子了；所以连小孩子，也都恶狠狠的看我。
九
自己想吃人，又怕被别人吃了，都用着疑心极深的眼光，面面相觑。…… 去了这心思，放心做事走路吃饭睡觉，何等舒服。这只是一条门槛，一个关头。他们可是父子、兄弟、夫妇、朋友、师生、仇敌和各不相识的人，都结成一伙，互相劝勉，互相牵掣，死也不肯跨过这一步。
十
大清早，去寻我大哥；他立在堂门外看天，我便走到他背后，拦住门，格外沉静，格外和气的对他说： “大哥，我有话告诉你。” “你说就是。”他赶紧回过脸来，点点头。 “我只有几句话，可是说不出来。大哥，大约当初野蛮的人，都吃过一点人。后来因为心思不同，有的不吃人了，一味要好，便变了人，变了真的人。有的却还吃，——也同虫子一样，有的变了鱼、鸟、猴子，一直变到人。有的不要好，至今还是虫子。这吃人的人比不吃人的人，何等惭愧。怕比虫子的惭愧猴子，还差得很远很远。 “易牙蒸了他儿子，给桀纣吃，还是一直从前的事。谁晓得从盘古开辟天地以后，一直吃到易牙的儿子；从易牙的儿子，一直吃到徐锡林；从徐锡林，又一直吃到狼子村捉住的人。去年城里杀了犯人，还有一个生痨病的人，用馒头蘸血舐。 “他们要吃我，你一个人，原也无法可想；然而又何必去入伙。吃人的人，什么事做不出；他们会吃我，也会吃你，一伙里面，也会自吃。但只要转一步，只要立刻改了，也就人人太平。虽然从来如此，我们今天也可以格外要好，说是不能！大哥，我相信你能说，前天佃户要减租，你说过不能。” 当初，他还只是冷笑，随后眼光便凶狠起来，一到说破他们的隐情，那就满脸都变成青色了。大门外立着一伙人，赵贵翁和他的狗，也在里面，都探头探脑的挨进来。有的是看不出面貌，似乎用布蒙着；有的是仍旧青面獠牙，抿着嘴笑。我认识他们是一伙，都是吃人的人。可是也晓得他们心思很不一样，一种是以为从来如此，应该吃的；一种是知道不该吃，可是仍然要吃，又怕别人说破他，所以听了我的话，越发气愤不过，可是抿着嘴冷笑。 这时候，大哥也忽然显出凶相，高声喝道： “都出去！疯子有什么好看！” 这时候，我又懂得一件他们的巧妙了。他们岂但不肯改，而且早已布置；预备下一个疯子的名目罩上我。将来吃了，不但太平无事，怕还会有人见情。佃户说的大家吃了一个恶人，正是这方法。这是他们的老谱！ 陈老五也气愤愤的直走进来。如何按得住我的口，我偏要对这伙人说， “你们可以改了，从真心改起！要晓得将来容不得吃人的人，活在世上。 “你们要不改，自己也会吃尽。即使生得多，也会给真的人除灭了，同猎人打完狼子一样！——同虫子一样！” 那一伙人，都被陈老五赶走了。大哥也不知那里去了。陈老五劝我回屋子里去。屋里面全是黑沉沉的。横梁和椽子都在头上发抖；抖了一会，就大起来，堆在我身上。 万分沉重，动弹不得；他的意思是要我死。我晓得他的沉重是假的，便挣扎出来，出了一身汗。可是偏要说， “你们立刻改了，从真心改起！你们要晓得将来是容不得吃人的人，……”
十一
太阳也不出，门也不开，日日是两顿饭。 我捏起筷子，便想起我大哥；晓得妹子死掉的缘故，也全在他。那时我妹子才五岁，可爱可怜的样子，还在眼前。母亲哭个不住，他却劝母亲不要哭；大约因为自己吃了，哭起来不免有点过意不去。如果还能过意不去，…… 妹子是被大哥吃了，母亲知道没有，我可不得而知。 母亲想也知道；不过哭的时候，却并没有说明，大约也以为应当的了。记得我四五岁时，坐在堂前乘凉，大哥说爷娘生病，做儿子的须割下一片肉来，煮熟了请他吃，才算好人；母亲也没有说不行。一片吃得，整个的自然也吃得。但是那天的哭法，现在想起来，实在还教人伤心，这真是奇极的事！
十二
不能想了。 四千年来时时吃人的地方，今天才明白，我也在其中混了多年；大哥正管着家务，妹子恰恰死了，他未必不和在饭菜里，暗暗给我们吃。 我未必无意之中，不吃了我妹子的几片肉，现在也轮到我自己，…… 有了四千年吃人履历的我，当初虽然不知道，现在明白，难见真的人！
十三
没有吃过人的孩子，或者还有？ 救救孩子……
(一九一八年四月。) |
Перевод с китайского. Записки сумасшедшего
Я не видел его более тридцати лет; нынче, повстречав, я почувствовал необыкновенный прилив сил. Только теперь я понимаю, что все эти тридцать с лишним лет прошли в сплошном помрачении. Однако надо быть предельно осторожным. Иначе отчего пёс семейства Чжао (赵) глядел на меня так? У меня есть все основания бояться.
Но я не боюсь и продолжаю свой путь. Впереди стайка детей тоже судачила обо мне; выражение их глаз было точь-в-точь как у Чжао Гуйвэна, а лица — пепельно-серые. Я подумал: какая обида между мной и детьми, что и они так себя ведут? Не удержавшись, я крикнул: «Говорите!» Но они бросились врассыпную. Я стал размышлять: что за обида между Чжао Гуйвэном и мной? Что за обида между встречными людьми и мной? Единственное, что приходит на ум: двадцать лет назад я пнул ногой старую счётную книгу господина Гуцзю (古久先生, букв. «Господин Древний»), чем привёл его в крайнее негодование. Хотя Чжао Гуйвэн с ним даже не знаком, он, должно быть, прослышал об этом и вступился за него в праведном гневе; сговорился с прохожими, чтобы ополчиться против меня. Но дети? Их тогда ещё и на свете не было: почему же они нынче глядят на меня такими странными глазами — словно боятся и словно хотят навредить? Это поистине пугает; это приводит меня в недоумение и глубоко ранит. Теперь я понимаю! Их научили родители!
Эти люди... иных из них мандарин заковывал в колодки, иных именитые господа хлестали по щекам, у иных стражники уводили жён, у иных кредиторы довели до смерти отца с матерью. Лица их в те минуты ничуть не напоминали вчерашнего выражения — ни страха, ни свирепости. Всего удивительнее была женщина на улице вчера: она колотила своего сына и кричала: «Негодник! Так бы и съела тебя живьём, разорвала бы на куски, чтоб душу отвести!» А глаза были устремлены на меня. Меня передёрнуло, да так, что не удалось скрыть; тут вся эта свора с зелёными лицами и торчащими клыками расхохоталась. Старик Чэнь У (陈老五) бросился ко мне и силой утащил домой. Притащив меня домой, все домашние сделали вид, что не узнают меня; выражение их глаз было точно такое же, как у прочих. Меня отвели в кабинет и заперли на засов, словно замкнули курицу или утку. Это происшествие окончательно сбило меня с толку. Несколько дней назад арендатор из Деревни Волчонка (狼子村) приходил сообщить старшему брату о голоде. Он рассказал, что в их деревне толпа забила до смерти известного злодея; несколько человек вырвали у него сердце и печень, обжарили их в масле и съели — для храбрости. Когда я вставил слово, арендатор и мой старший брат уставились на меня. Лишь сегодня я понял: их взгляд был точно таким, как у толпы снаружи. При одной мысли об этом холод пронизывает меня от макушки до пят. Раз они способны есть людей, значит, они вполне могут съесть и меня. Судите сами: слова женщины — «съесть тебя живьём, разорвать на куски», — хохот этой своры с зелёными лицами и торчащими клыками и слова арендатора позавчера — это же явные тайные знаки. Я вижу, что речи их полны яда, а смех полон ножей. Их зубы, выстроенные белыми сверкающими рядами, — орудия людоедства. Если подумать: хотя я сам не дурной человек, с тех пор как я пнул ногой счётную книгу старого Гуцзю (古久), ни в чём нельзя быть уверенным. У них, по-видимому, свои тайные замыслы, которые мне не разгадать. К тому же, стоит им ополчиться на кого-нибудь, как они тут же объявляют его злодеем. Я ещё помню, как мой старший брат учил меня писать сочинения: каким бы хорошим ни был человек — достаточно написать о нём несколько строк против, и брат ставил кружок одобрения; но стоило простить злодея парой добрых слов, он хвалил: «Гениальный ход, поистине из ряда вон!» Как мне разгадать их помыслы, тем более когда они вот-вот примутся пожирать? Нужно во всём разобраться, прежде чем поймёшь. В древности людей пожирали сплошь и рядом; это я помню, хотя и не вполне отчётливо. Я раскрыл книги по истории и стал искать: у этой истории нет дат, но на каждой странице, вкривь и вкось, выведены слова «Человеколюбие, Справедливость, Нравственность и Добродетель». Поскольку сон всё равно не шёл, я полночи внимательно вглядывался и наконец между строк различил слова: вся книга сплошь исписана двумя словами — «ЛЮДОЕДСТВО!» Все эти слова написаны в книгах, все эти вещи рассказывал арендатор, и при этом они смотрят на меня с усмешкой, странными, пристальными глазами. Я тоже человек, и они хотят меня сожрать!
Я сказал: «Старик У, скажи моему старшему брату, что мне тоскливо и хотелось бы прогуляться по саду.» Старик У не ответил и ушёл; но вскоре вернулся и отворил дверь. Я не шевельнулся и стал наблюдать, что они собираются со мной делать; я знал, что так просто меня не отпустят. И точно! Мой старший брат привёл какого-то старца, медленно двигавшегося в мою сторону; его глаза были полны убийственного блеска, но, боясь, что я замечу, он опустил голову и поглядывал на меня исподлобья, поверх края очков. Брат сказал: «Сегодня ты выглядишь значительно лучше.» Я сказал: «Да.» Брат сказал: «Я пригласил сегодня господина Хэ (何先生) осмотреть тебя.» Я сказал: «Как угодно.» Но я прекрасно знал, что этот старик — замаскированный палач. Под предлогом прощупать пульс он лишь хочет оценить, жирный ли я или тощий, и за услугу получить свой кусок мяса. Я не боялся; хоть сам я людей не ем, храбрости у меня побольше, чем у них. Я выставил оба кулака, желая видеть, что он предпримет. Старец сел, закрыл глаза и долго щупал; потом надолго замер; наконец разлепил свои призрачные глаза и сказал: «Не думай слишком много. Спокойно отдохни несколько дней, и всё пройдёт.» Не думать, спокойно отдыхать! Откормить меня, чтобы они могли побольше съесть! Какая мне от этого польза? Как я могу «поправиться»? Эта свора... с одной стороны хочет жрать людей, с другой — крадётся тайком, ища предлоги, не смея действовать открыто... Умора! Я не выдержал и расхохотался во весь голос; это доставило мне огромное удовольствие. Я знал, что в моём смехе — одна лишь отвага и правда. Старик и мой брат побледнели: мои отвага и правда их подавили. Но именно потому, что во мне есть отвага, они хотят меня сожрать ещё сильнее — чтобы перенять хоть частицу. Старик вышел за дверь и, не успев отойти далеко, тихо сказал моему брату: «Съешьте его немедленно!» Мой брат кивнул. Значит, и ты тоже! Это великое открытие, хоть и кажется неожиданным, в сущности, закономерно: тот, кто вступил в заговор, чтобы меня пожрать, — мой собственный брат! Людоед — вот кто мой брат! Я — брат людоеда! Меня самого сожрут, и всё равно я — брат людоеда!
Что до моего старшего брата, я ничуть его не оговариваю. Когда он объяснял мне книги, он сам сказал — собственными устами, — что можно «обменяться детьми и съесть их»; а однажды, когда разговор зашёл о каком-то ненавистном человеке, он заявил, что мало его убить — нужно «съесть его мясо и спать на его коже». Я тогда был мал, и сердце моё долго колотилось. На днях, когда арендатор из Деревни Волчонка рассказал историю про поедание сердец и печёнок, мой брат и бровью не повёл, кивая головой. Ясно, что нрав его столь же жесток, как прежде. Раз можно «обменяться детьми и съесть их», значит, всё можно обменять и всякого можно сожрать. Прежде я довольствовался его рассуждениями о разуме и справедливости; теперь я знаю, что когда он вещал о разуме и справедливости, губы его были ещё вымазаны человеческим жиром, а сердце переполнено жаждой пожирания.
Свирепость льва, робость зайца, хитрость лисицы...
Они едят только мёртвую плоть! Помнится, я читал где-то о твари под названием «гиена» — омерзительной на вид, которая постоянно пожирает падаль и разгрызает самые крупные кости, прежде чем проглотить; от одной мысли делается жутко. Гиена — родня волку, а волк — сродни собаке. На днях пёс Чжао так и глядел на меня: ясно, что он тоже с ними в заговоре и давно обо всём условился. Старик прикидывается, будто смотрит себе под ноги: неужто думает, что меня обманет? Больше всего жаль моего старшего брата: ведь и он — человек. Отчего же ему ничуть не страшно, и он вступает в заговор, чтобы меня сожрать? Может, он привык, потому что так повелось испокон веков и зла в этом не видит? Или потеряв совесть, творит зло с полным сознанием своего преступления? Я проклинаю людоедов — и начинаю с него; и если мне нужно убедить людоедов изменить свои обычаи, тоже начну с него.
Вдруг вошёл молодой человек лет двадцати, не более. Лица его я разглядеть не мог; он весь сиял улыбкой и кивнул мне, но улыбка его не казалась искренней. Я спросил: «Правильно ли — есть людей?» Не переставая улыбаться, он ответил: «Голодного года ведь нет... с чего бы кому-то есть людей?» Я тотчас понял, что он тоже из этой шайки, добровольный людоед; и, удвоив храбрость, настоял: «Правильно ли это?» «Что за вопрос такой? Вы и впрямь... большой шутник. ... Отличная нынче погода.» Погода действительно хороша, и луна яркая. Но я хочу спросить тебя: «Правильно ли это?» Он сбился. Невнятно пробормотал: «Нет...» «Нет? Тогда почему они продолжают?» «Ничего такого не бывает...» «Не бывает? В Деревне Волчонка сейчас едят людей, и в книгах написано тоже — свежими красными чернилами!» Лицо его изменилось: стало серо-железным. Он уставился на меня и сказал: «Может, так оно... всегда и было...» «Раз всегда так было — значит, правильно?» «Я не хочу обсуждать с вами эти вещи. Во всяком случае, не стоило это говорить; раз сказал — сам виноват.» Я вскочил на ноги и широко раскрыл глаза, но человек исчез. Я был весь в поту. Он гораздо моложе моего старшего брата, и всё равно из той же шайки; его, должно быть, обучили родители. И, боюсь, он уже передал это своим детям; вот почему даже самые маленькие смотрят на меня с такой ненавистью.
Если бы они только освободились от этой одержимости, то могли бы работать, ходить, есть и спать в совершенном покое: какое это было бы облегчение! Это лишь порог, лишь переломный момент. Но они — отцы и дети, братья, супруги, друзья, учителя и ученики, смертельные враги и совершенные незнакомцы — все объединились, подбадривая друг друга и удерживая друг друга, предпочитая смерть тому, чтобы сделать этот единственный шаг.
«Брат, мне нужно сказать тебе кое-что.» «Говори», — поспешно отозвался он, обернувшись ко мне с кивком. «Всего лишь несколько слов, но я никак не могу их выговорить. Брат, по всей видимости, первобытные люди когда-то отведали человечины. Потом, когда образ мыслей изменился, одни перестали есть людей и непрестанно стремились к добру: они стали людьми, настоящими людьми. Другие продолжали есть, подобно насекомым: иные эволюционировали в рыб, птиц, обезьян и, наконец, в людей; но те, кто никогда не стремился к добру, так и остались насекомыми по сей день. Какой позор для людоедов перед теми, кто не ест людей! Гораздо больший, осмелюсь сказать, чем стыд насекомых перед обезьянами. »И Я (易牙) зарезал собственного сына и подал его тиранам Цзе и Чжоу (桀纣), но то было в незапамятные времена. Кто знает, как долго это длится? С тех пор как Паньгу (盘古) разделил небо и землю, люди беспрестанно пожирают друг друга: от сына И Я до Сюй Силиня (徐锡林); от Сюй Силиня до того человека, которого схватили в Деревне Волчонка. В прошлом году, когда в городе казнили преступника, чахоточный обмакнул свою лепёшку (馒头) в кровь и слизал её. »Они хотят сожрать меня. Ты один ничего не можешь с этим поделать. Но зачем тебе вступать в их ряды? Людоеды способны на всё; раз они могут сожрать меня, могут сожрать и тебя, и даже внутри шайки они пожирают друг друга. Но стоит тебе сделать лишь один шаг, стоит тебе немедленно измениться — и все заживут в мире. Пусть так бывало всегда — но нынче мы можем положить себе быть особенно хорошими и сказать, что по-иному нельзя. Брат, я верю, ты можешь это сказать. На днях, когда арендатор просил снизить арендную плату, ты ответил, что нельзя.» Поначалу он лишь холодно усмехнулся. Потом лицо его ожесточилось, а когда я обнажил его тайну, оно побелело. За воротами толпился народ — среди них Чжао Гуйвэн со своим псом, — все вытягивали шеи и заглядывали внутрь. У иных я не мог различить лица — словно они были замотаны тканью; у других были всё те же зеленоватые физиономии с торчащими клыками и плотно сжатыми губами в усмешке. Я узнал их: все они — одна шайка, все — людоеды. Но я знал также, что мыслят они не одинаково: одни полагают, что так повелось испокон веков и что так тому и быть; другие знают, что нельзя, но всё равно хотят — и лишь боятся разоблачения; поэтому, услышав мои слова, они разъярились ещё пуще, но улыбались холодно, сжав губы. Тогда мой старший брат вдруг принял свирепый вид и рявкнул: «Все вон! Что интересного в сумасшедшем?» В этот миг я разгадал ещё одну их хитрость. Они не только не желали меняться, но давно уже всё подготовили: пришили мне ярлык «сумасшедшего». Когда они меня сожрут, не только неприятностей не будет, но, быть может, найдутся даже сочувствующие. Когда арендатор рассказывал, как всей деревней съели злодея, — это был тот же самый приём. Вот она, их испытанная рецептура! Ворвался разъярённый старик Чэнь У. Разве можно заставить меня замолчать? Я продолжал обращаться к толпе: «Вы можете измениться — изменитесь в самой глубине сердца! Знайте, что в будущем людоедам не будет места в этом мире. »Если вы не изменитесь, вас самих сожрут. Сколько бы вы ни наплодили детей, настоящие люди вас истребят — точно так же, как охотники уничтожают волков. Как давят гадов!» Вся толпа была выдворена стариком Чэнь У. Мой брат тоже исчез. Старик Чэнь У велел мне вернуться в комнату. Внутри стояла кромешная тьма. Стропила и балки дрожали надо мной; подрожав, они раздулись и обрушились на меня. Тяжесть неимоверная: я не мог пошевелиться. Они хотели, чтобы я умер. Но я знал, что тяжесть — наваждение, и вырвался из-под неё борясь; пот выступил из всех пор. И всё же я настоял: «Изменитесь немедленно, изменитесь в самой глубине сердца! Знайте: в будущем людоедам не будет места...»
Берясь за палочки, я подумал о старшем брате; и тут постиг причину смерти моей младшей сестрёнки: это была целиком его работа. Сестрёнке было тогда лишь пять лет; её ласковое, жалостное личико до сих пор стоит у меня перед глазами. Мать плакала не переставая, но он уговаривал её не плакать — вероятно, потому, что сам её съел, и плач вызывал в нём толику стыда. Если он ещё способен чувствовать стыд... Моя младшая сестрёнка была сожрана старшим братом. Знала ли об этом мать — мне неведомо. Мать, вероятно, знала; однако, плача, ни словом не обмолвилась — должно быть, потому, что и сама считала это в порядке вещей. Помню, когда мне было лет четыре-пять, я сидел на веранде, наслаждаясь вечерним ветерком, и брат говорил, что когда отец или мать больны, почтительный сын должен отрезать кусок собственной плоти, сварить и подать родителям; лишь тогда его можно считать хорошим человеком. Мать не сказала, что это дурно. Если один кусок можно съесть, то и всего человека можно съесть. Но то, как она плакала в тот день... когда я вспоминаю об этом теперь, сердце моё разрывается. Воистину, это самая странная вещь.
Четыре тысячи лет люди здесь непрестанно пожирали друг друга, и лишь сегодня я осознал, что все эти годы и сам жил среди них. Как раз когда мой старший брат принял на себя управление домом, наша младшая сестрёнка умерла. Вполне возможно, что он подмешал её в еду и скормил нам втайне. Вполне возможно, что я, сам того не ведая, съел несколько кусков плоти моей сестрёнки... а теперь настал мой черёд... Я, с четырёхтысячелетней историей людоедства за плечами — хотя поначалу не подозревал об этом, теперь, когда понял, — с каким лицом мне смотреть в глаза настоящему человеку?
Спасите детей...
|