History of Sinology/ru/Chapter 5

From China Studies Wiki
< History of Sinology‎ | ru
Revision as of 02:34, 26 March 2026 by Admin (talk | contribs) (Full RU translation Ch 5)
(diff) ← Older revision | Latest revision (diff) | Newer revision → (diff)
Jump to navigation Jump to search
Previous◀ ru
History_of_Sinology
Nextru ▶

Глава 5: Зрелость синологии (1900–1945)

1. Введение: Дисциплина достигает зрелости

Первая половина XX века стала великой эпохой синологии. В период с 1900 по 1945 год изучение Китая на Западе из малого, разрозненного предприятия — удела миссионеров, дипломатов и горстки университетских профессоров — превратилось в зрелую академическую дисциплину с собственными методами, журналами, институтами и международными сетями научного обмена. Именно в этот период синология произвела своих величайших филологов, свои наиболее амбициозные переводческие и синтетические труды, свои наиболее значимые методологические инновации. Это был также период, в который дисциплина была разрушена двумя мировыми войнами и катастрофой национал-социализма, рассеявшего целое поколение немецкоязычных учёных и навсегда изменившего международный баланс синологических исследований.

Изложение пересекает национальные традиции, рассматриваемые в страновых главах данного тома (главы 7–18), прослеживая взаимосвязи, соперничества и взаимные влияния, соединявшие синологов Парижа, Берлина, Гамбурга, Стокгольма, Лондона и Соединённых Штатов в десятилетия, когда дисциплина достигла высшего уровня филологического мастерства. Более полное освещение отдельных национальных традиций содержится в соответствующих страновых главах: Германия (глава 7), Франция (глава 8), Великобритания (глава 9), Швеция (глава 14), Соединённые Штаты (глава 17) и Россия (глава 16).

2. Французский золотой век: Шаванн, Пельо, Масперо

Период открывается в Париже. К началу XX века французская синология накопила почти столетие институциональной преемственности, восходящее к назначению Жан-Пьера Абеля-Ремюза на первую университетскую кафедру китайского языка в Коллеж де Франс в 1814 году (см. главу 8, раздел 2). Но именно Эдуар Шаванн (1865–1918) преобразил эту традицию в нечто качественно новое: дисциплину, проводимую с той же филологической строгостью, какую европейские классицисты привносили в греческие и латинские тексты.

Дэвид Хани в Incense at the Altar определяет Шаванна как «отца современной синологии» — суждение, разделяемое практически всеми последующими историками дисциплины.[1] Основание этого утверждения — не просто продуктивность, хотя объём трудов Шаванна был огромен, а качество и долговечность его метода. Как пишет Хани: «Ничто из написанного им не устарело сегодня ни по интеллектуальным предпосылкам, ни по концептуальной ясности, ни по методологическому подходу». Там, где его предшественники работали на основе несовершенных представлений о природе китайского языка, недостаточного владения традиционной библиографией и без инструментов исторической фонологии, Шаванн привнёс в синологию стандарты европейской классической филологии: точность перевода, исчерпывающий комментарий, владение первоисточниками и отказ делать выводы за пределами имеющихся данных.[2]

Шедевром Шаванна стал его частичный перевод «Ши цзи» — Les Mémoires historiques de Se-ma Ts'ien (пять томов, 1895–1905) — охватывающий первые сорок семь глав великой истории Сыма Цяня. Перевод сопровождался учёным введением, обширными примечаниями и приложениями, остающимися незаменимыми. Его монография «Тайшань» (Le T'ai Chan, 1910), посвящённая культу горы Тай, открыла новые горизонты в изучении китайской народной религии. Его «Археологическая миссия в Северном Китае» (Mission archéologique dans la Chine septentrionale, 1913–1915), основанная на полевых исследованиях в Маньчжурии, Хэбэе, Шаньдуне, Хэнани, Шэньси и Шаньси, стала пионерским трудом в археологическом изучении китайского искусства и эпиграфики на Западе.[3]

Прежде всего, Шаванн был учителем. Среди его студентов в Коллеж де Франс и Практической школе высших исследований были Поль Пельо, Анри Масперо, Марсель Гране и археолог-писатель Виктор Сегален. Как заметил Чжан Сипин, Шаванн и собравшиеся вокруг него ученики «удерживали за Парижем корону столицы западной синологии вплоть до конца Второй мировой войны».[4] Подробнее о карьере и наследии Шаванна — в главе 8, раздел 4.

Поль Пельо (1878–1945) был самым блестящим учеником Шаванна и, по оценке Хани, «величайшим филологом китайского языка нынешнего столетия».[5] Его цепкая память, его владение китайской библиографией и его способность мобилизовать факты практически по любой теме позволяли ему функционировать в качестве последней инстанции в синологических вопросах для целого поколения.

Карьера Пельо была отмечена необычайными приключениями наряду с необычайной эрудицией. Во время Боксёрского восстания 1900 года молодой Пельо — ему было едва двадцать два — отличился храбростью при осаде пекинских посольств. Его центральноазиатская экспедиция 1905–1908 годов провела его через одни из самых опасных местностей на земле. Прибыв к пещерам Дуньхуана в 1908 году, годом позже Ауреля Стейна, Пельо с его необыкновенным библиографическим чутьём отобрал из запечатанной библиотеки наиболее ценные рукописи. Хотя по количеству они уступали добыче Стейна, отбор Пельо отличался высшим качеством. Когда в 1909 году он показал некоторые из своих находок Ло Чжэньюю и другим китайским учёным в Пекине, те сразу же оценили их значение.[6]

В 1911 году Пельо был назначен профессором центральноазиатских языков, истории и археологии в Коллеж де Франс — пост, который он занимал до конца жизни. Его учёность характеризовалась почти сверхчеловеческим библиографическим охватом и страстью к точному комментированию. Его стиль комментирования — плотные, последовательные обсуждения отдельных пунктов, возникающих при переводе крупного текста — порождал труды необыкновенной эрудиции, но порой обескураживающей сухости. Его аннотированные издания путевого описания Марко Поло и «Юань чао би ши» («Тайная история монголов») были среди его наиболее амбициозных предприятий, хотя ни одно из них не было завершено к моменту его смерти.[7]

Репутация Пельо как «академического полицейского» синологии — учёного, чьи разгромные рецензии могли создать или погубить карьеру — была вполне заслуженной. Однако Хани замечает, что его эрудиция могла быть «обременяющей»: его стремление к исчерпывающей документации порой мешало ему достичь тех более широких синтезов, на которые был способен его коллега Масперо с его более гуманистическим темпераментом.[8]

Анри Масперо (1883–1945), сын выдающегося египтолога Гастона Масперо, привнёс в синологию сочетание филологической строгости и исторического воображения, которое сделало его во многих отношениях наиболее всесторонним учёным из этого трио. Хани описывает его как «едва ли уступающего Пельо в качестве комментатора и текстового критика», но при этом «обладающего высокоразвитым чувством истории, позволявшим ему резюмировать свои исследования и формулировать предварительные выводы».[9]

Масперо служил в Французской школе Дальнего Востока в Ханое с 1908 по 1920 год, где провёл новаторские исследования вьетнамской исторической фонологии, оказавшиеся необходимыми для формирующейся дисциплины китайской исторической фонологии. В 1921 году он сменил Шаванна в Коллеж де Франс. Его единственная монография, «Древний Китай» (La Chine antique, 1927), остаётся вехой в области древнекитайской истории, основанной на необычайном владении первоисточниками.[10]

Исследования Масперо по даосизму — в особенности его работы о практиках «яншэн» («питание жизни») в раннесредневековом даосизме — открыли совершенно новую область. Даже его более технические труды по фонологии и грамматике были проникнуты, как отметил Хани, «скорее гуманистическим, нежели научным духом». Его визит в Японию в 1928–1929 годах, где он встретил Найто Конана и Кано Наоки, сделал его одним из первых западных учёных, осознавших значение японской синологической науки (см. главу 19, раздел 1.3).[11]

Смерть Масперо стала трагедией и для науки, и для человечества. Из-за своего еврейского происхождения он был арестован нацистами и депортирован в Бухенвальд, где погиб в 1945 году — в тот же год, когда Пельо скончался от болезни. Одновременная утрата этих двух учёных опустошила французскую синологию и ознаменовала конец её золотого века. Подробнее — в главе 8, разделы 4–5.

3. Анри Кордье и библиографическая инфраструктура

Ни одна дисциплина не может достичь зрелости без надёжных библиографических инструментов, и библиографическая инфраструктура синологии была в значительной мере созданием Анри Кордье (1849–1925). Хотя и менее прославленный, чем Шаванн или Пельо, Кордье внёс незаменимый вклад своим magnum opus — «Bibliotheca Sinica» (пять томов, 1904–1908, с дополнением в 1922–1924) — первой обстоятельной библиографией западных сочинений о Китае, охватывающей публикации от раннейшего периода до 1920-х годов. Организованная по темам и насчитывающая тысячи страниц, она стала незаменимой отправной точкой для любого серьёзного исследования о Китае на Западе. Кордье также был соредактором T'oung Pao совместно со Шлегелем, а позднее с Пельо, и опубликовал четырёхтомную всеобщую историю Китая. Хотя Кордье не читал по-китайски, его библиографическое достижение снискало ему признание как «одного из величайших пионеров западной синологии».[12]

Начало XX века также увидело консолидацию синологических справочных трудов, обслуживавших всё международное сообщество. «Введение в синологию» Джорджа А. Кеннеди (1953) кодифицировало филологические принципы, необходимые для использования традиционных китайских справочных изданий. «Grammata Serica» Карлгрена (1940) и «Аналитический словарь китайского и сино-японского» (1923) дали синологам инструменты для доступа к китайской исторической фонологии без необходимости самостоятельно продираться через китайский «Гуанъюнь». Эти труды вместе с крупными словарями, составленными Джайлзом, Кувреро и Мэтьюзом, создали справочную инфраструктуру, сделавшую синологические исследования доступными более широкому кругу учёных.

4. Русская синология в начале XX века

Русский вклад в данную область в этот период также заслуживает внимания. Приезд Василия Михайловича Алексеева (1881–1951) в Париж в качестве ученика Шаванна установил жизненно важную связь между французской и русской традициями. Алексеев, подружившийся в парижские годы также с Пельо, Масперо и Гране, принёс методы французской филологической школы обратно в Петербург, где стал ведущей фигурой русской синологии первой половины XX века.[13]

После большевистской революции 1917 года русская синология была постепенно подчинена марксистско-ленинской идеологии, но Алексеев и его ученики сумели поддерживать традицию серьёзной учёности даже в этих условиях. Советский период дал значительные труды в области китайской исторической фонологии, классической литературы и древней истории — областей, достаточно удалённых от современной политики, чтобы избежать наихудшего идеологического давления. Полный обзор русской синологии — в главе 16.

5. Немецкая институциональная синология: Франке, Форке и гамбургская школа

В то время как французская синология процветала под защитой давно существующих институтов, немецкая синология вынуждена была строить свою институциональную базу практически с нуля в начале XX века. Решающий прорыв произошёл между 1909 и 1925 годами, когда синологические профессуры были учреждены в Гамбурге (1909), Берлине (1912), Лейпциге (1922) и Франкфурте (1925). К началу 1930-х годов Германия создала академическую инфраструктуру для китаистики, соперничавшую с инфраструктурой любой другой европейской нации или превосходившую её. Подробный очерк этой институциализации — в главе 7, раздел 4.

Отто Франке (1863–1946), первый занявший гамбургскую кафедру, был старшим немецким синологом первой половины XX века. Хани описывает его гений как лежащий в «историческом синтезе»: «бессмертный дух», которому он служил «с смиренным посвящением, был Клио, а не литературные музы».[14] Его magnum opus, пятитомная «История Китайской империи» (Geschichte des chinesischen Reiches, Берлин: de Gruyter, 1930–1952), представлял собой по существу политико-интеллектуальную историю Китая от древности до 1368 года, поставившую конфуцианскую идеологию и концепцию «тянься» в центр своего повествования. Вопреки мейнстримной немецкой исторической традиции от Гердера через Гегеля Франке настаивал, что Китай — динамичная, живая цивилизация, чьё культурное влияние определило весь ход восточно- и центральноазиатской истории.[15]

Берлинский семинар Франке подготовил большинство крупных немецких синологов 1920-х и 1930-х годов, включая Вольфрама Эберхарда, Вальтера Фукса и Вальтера Зимона, а также американца Джорджа А. Кеннеди.[16]

Альфред Форке (1867–1944), получивший юридическое образование и затем тринадцать лет проработавший переводчиком в Китае, сменил Отто Франке в Гамбурге в 1923 году. Его трёхтомная «История китайской философии» (Geschichte der chinesischen Philosophie, 1927–1938), насчитывающая почти две тысячи страниц, остаётся незаменимым справочником. Форке включил в свою аналитическую структуру обширные переведённые фрагменты из оригинальных китайских текстов, предоставляя читателям непосредственный доступ к первоисточникам. Масперо критиковал его за недостаточное внимание к социально-политическому контексту, а его склонность уподоблять китайских мыслителей западным категориям признавалась проблематичной — но сам масштаб труда обеспечил его непрекращающуюся полезность. Перевод «Лунь хэна» Ван Чуна (1906–1911), выполненный Форке, принёс ему престижную премию Станисласа Жюльена, а его перевод «Мо-цзы» 1922 года стал главным источником для «Ме-ти: Книги переломов» Бертольта Брехта.[17] Подробнее — в главе 7, раздел 4.3.

Назначение голландского учёного Й. Й. М. де Гроота на новую кафедру синологии в Берлине в 1912 году привнесло в Германию одну из наиболее значительных фигур в этой области. Шеститомная «Религиозная система Китая» де Гроота (Лейден: Brill, 1892–1910) была трудом беспрецедентного этнографического богатства, остающимся незаменимым. Его преемником в 1923 году стал Отто Франке, перешедший из Гамбурга.

В Лейпциге Август Конради (1864–1925) разработал самобытный подход, порывавший с чисто филологической традицией и настаивавший на изучении китайской цивилизации в более широких рамках всемирной истории с применением методов общей этнологии и антропологии. Среди учеников Конради был Линь Юйтан, который в 1923 году защитил под его руководством докторскую диссертацию по древнекитайской фонологии — малоизвестный эпизод, связавший немецкую синологию с китайским интеллектуальным авангардом. Конради также руководил хабилитацией Бернхарда Карлгрена в 1915 году, установив связь между лейпцигской и стокгольмской традициями, которая окажется судьбоносной для дисциплины исторической фонологии.[18]

Среди ранних воспитанников Семинара восточных языков был Франц Кун (1884–1961), ставший важнейшим переводчиком китайской прозы на немецкий язык. За десятилетия своей карьеры Кун перевёл на изящный немецкий многие великие китайские романы, включая «Цзинь пин мэй», «Хаоцю чжуань», «Есоу пуянь» и произведения Пу Сунлина. Его переводы нередко были сокращёнными и адаптированными для западного читателя — практика, вызывавшая критику пуристов, но обеспечивавшая широкое распространение. В отличие от философских переводов Рихарда Вильгельма, труды Куна познакомили немецкого читателя с повествовательным богатством китайской литературы, открывая Китай страстей, юмора и социальной сложности, далёкий от аскетического конфуцианского стереотипа.[19]

Пересечение синологии с внутриазиатскими исследованиями было ещё одной характерной чертой этого периода. Эрих Хениш (1880–1966), учившийся у Отто Франке и впоследствии занимавший кафедры в Гёттингене и Мюнхене, внёс крупный вклад в монголоведение и маньчжуроведение. Его издание и перевод «Юань чао би ши» («Тайная история монголов») стали вехой центральноазиатской филологии.[20]

6. Рихард Вильгельм: Великий переводчик между культурами

Ни одна фигура в истории немецкой синологии не оказала столь широкого культурного влияния, как Рихард Вильгельм (1873–1930). Направленный в немецкую колонию Циндао в 1899 году как протестантский миссионер, Вильгельм посвятил себя не столько евангелизации, сколько изучению китайской классики, сотрудничая с учёным-лоялистом Цин Лао Найсюанем в работе над «И цзином» и другими конфуцианскими и даосскими текстами. На протяжении последующих десятилетий он перевёл на немецкий захватывающий дух массив канонических произведений: «Лунь юй», «Мэн-цзы», «Да сюэ», «Чжун юн», «Дао дэ цзин», «Чжуан-цзы», «Ле-цзы» и, прежде всего, «И цзин» (1924).[21]

Переводы Вильгельма, изданные издательством Eugen Diederichs Verlag в Лейпциге, вызвали необычайный резонанс в немецкоязычном мире. Появившись в послевоенную эпоху, когда европейские интеллектуалы ставили под сомнение абсолютное превосходство западных ценностей, его переложения китайской мудрости нашли восприимчивую аудиторию среди тех, кого привлекала восточная мысль как альтернатива западному материализму. Герман Гессе прочёл «Дао дэ цзин» и восторженно приветствовал это открытие; Карл Густав Юнг написал предисловие к английскому изданию «И цзина» 1951 года, впоследствии ставшему культовым текстом американской контркультуры 1970-х годов.[22]

Хани характеризовал Вильгельма как ставшего «Артуром Уэйли Германии, хотя он действовал в сфере китайской философии, а не поэзии».[23] Профессиональные синологи не всегда были благосклонны: они указывали, что его переводы порой жертвовали точностью ради читабельности и что им недоставало аппарата для научного использования. Отто Франке указывал на конкретные переводческие ошибки. Однако ни один другой синолог — ни до, ни после — не оказал сопоставимого влияния на широкую культуру. Вернувшись во Франкфурт в 1925 году, Вильгельм основал Институт Китая, учредил журнал Sinica и неустанно трудился, донося китайскую культуру до немецкой публики, вплоть до своей преждевременной смерти в 1930 году. Подробнее — в главе 7, раздел 4.4.

7. Карлгрен и историческая фонология: Революция в дисциплине из Швеции

Наиболее значимое методологическое новаторство в синологии начала XX века пришло не из Парижа, Берлина или Лондона, а от молодого шведского лингвиста, применившего методы европейского сравнительного языкознания к китайскому языку. Бернхард Карлгрен (1889–1978), родившийся в Йёнчёпинге, ещё будучи студентом в Упсале задумал применить сравнительно-исторический метод, разработанный для изучения индоевропейских языков, к китайскому — языку, по которому в Швеции ещё не существовало университетского преподавания.[24]

Изучив основы китайского языка в Петербурге, Карлгрен отправился в Китай в 1910 году и менее чем за два года провёл фонологические обследования двадцати четырёх различных диалектов — достижение, и поныне вызывающее восхищение. Затем он провёл два года в Париже (1912–1914), обучаясь у Шаванна в Коллеж де Франс, где также встретил Пельо и Масперо. В мае 1915 года Карлгрен получил докторскую степень в Упсале с первой частью монументальных «Этюдов по китайской фонологии» (Études sur la phonologie chinoise), удостоенных Премии Жюльена от Академии надписей и изящной словесности в Париже.[25]

Подход Карлгрена представлял собой подлинный методологический прорыв. Подобно тому как компаративисты реконструировали праиндоевропейский, сравнивая родственные формы в санскрите, греческом, латыни и германских языках, Карлгрен реконструировал более ранние стадии китайского произношения, сравнивая, как одни и те же иероглифы произносились в различных современных китайских диалектах, используя рифмовый словарь «Цеюнь» 601 г. н. э. в качестве каркаса.[26]

Значение этой работы простиралось далеко за пределы лингвистики. Историческая фонология — фундаментальный инструмент филологического анализа: зная, как иероглифы произносились в различные эпохи, учёные могут идентифицировать заимствованные знаки, прослеживать эволюцию значений слов и разрешать иначе непроницаемые текстуальные загадки. Э. Г. Пуллибланк знаменито разделил историю дисциплины на два периода: «до Карлгрена (ДК) и после Карлгрена (ПК)».[27]

Ван Ли, один из виднейших китайских лингвистов XX века, оценил влияние Карлгрена: «Среди западных синологов было много, но тех, кто оказал влияние на китайскую лингвистику, — единицы. Единственный, чьё влияние было поистине велико, — это Карлгрен». «Этюды» были переведены на китайский язык в 1940 году ведущими китайскими лингвистами — Чжао Юаньжэнем, Ли Фангуем и Ло Чанпэем — сотрудничество, свидетельствовавшее об уважении, которым вклад Карлгрена пользовался у китайских учёных.[28]

Обмен между Карлгреном и Масперо — связывавший Стокгольм, Париж и Ханой — усовершенствовал реконструкцию среднекитайского произношения и иллюстрирует, как величайшие достижения этого периода были плодом не изолированного индивидуального гения, но плотной сети интеллектуального обмена, связывавшей европейские столицы. Подробнее о карьере Карлгрена и шведской синологии — в главе 14.

8. Британская синология: Литературные переводы Уэйли и начинания Нидэма

Британская синология начала XX века не произвела филолога масштаба Пельо или Карлгрена, но она произвела нечто, возможно, более значимое в культурном отношении: гениального переводчика, который ввёл китайскую и японскую литературу в мейнстрим западной культуры. Артур Уэйли (1889–1966), самоучка в китайском и японском языках, не занимал университетской должности, никогда не бывал в Азии и работал целиком за пределами институциональных рамок академической синологии. Тем не менее его переводы преобразили западное понимание восточноазиатской литературы.[29]

Первая книга Уэйли, «Сто семьдесят китайских стихотворений» (1917), стала откровением. Переизданная более дюжины раз и переведённая на французский и немецкий, она впервые донесла китайскую классическую поэзию до обычных западных домохозяйств. Современные рецензенты сравнивали это впечатление с «открытием нового континента». В эпоху, когда западные газетные читатели ассоциировали Китай с войной, голодом и политическим крахом, переводы Уэйли открыли «другой мир — восточный рай нравственности, цивилизации, сострадания, честности и общественных норм».[30]

Уэйли применял технику, которую он называл «пружинным ритмом» — форму свободного стиха, использующую ударные слоги для приближения к эффекту односложной китайской строки, отказывающуюся от рифмы в пользу ритмической каденции и верности образности. Это представляло решительный разрыв с викторианскими рифмованными переводами Герберта Джайлза, и его влияние на последующих англоязычных переводчиков китайской поэзии неисчислимо.[31]

Помимо поэзии, Уэйли перевёл «Лунь юй» (1938), «Дао дэ цзин» (1934) и, наиболее знаменито, сокращённую версию «Сиюцзи», опубликованную как «Обезьяна» (Monkey, 1942), ставшую одной из самых известных китайских книг на Западе. В области японской литературы его перевод «Повести о Гэндзи» (1925–1933) был единодушно признан одним из шедевров английского литературного перевода. Американский синолог Джонатан Спенс подытожил его достижение: «Шок, который Уэйли нанёс людям, никогда не будет повторён, ибо большинство произведений, которые он перевёл, были неизвестны в западном мире».[32]

Оценка Хани схватывает парадокс положения Уэйли: он был «последним и лучшим в линии самоучек-синологов, порождённых церковными, коммерческими и политическими интересами XIX века. Но, стоя вне институциональной орбиты профессиональной синологии, он скорее втянул её в царство западной литературы».[33] Подробнее — в главе 9, раздел 5.

Джозеф Нидэм (1900–1995) был выдающимся кембриджским биохимиком, когда в 1937 году в его лабораторию прибыли три китайских аспиранта, среди них Лу Гуэйджэнь. Через них Нидэм открыл, что китайская цивилизация внесла фундаментальный вклад в науку и технологию, почти совершенно неизвестный на Западе. Он решил выучить китайский и написать полную историю китайской науки. Во время Второй мировой войны он служил научным советником при британском посольстве в Чунцине. Первый том «Науки и цивилизации в Китае» появился лишь в 1954 году, но проект был задуман и в значительной мере спланирован в период, рассматриваемый в данной главе.[34] Подробнее — в главе 9, раздел 6.

9. Становление американской синологии: Хирт, Лауфер, Будберг

Переход от миссионерской к профессиональной синологии в Америке был символизирован приездом Фридриха Хирта (1845–1927) в Колумбийский университет в 1902 году. Родившийся в Тюрингии и получивший классическое филологическое образование в Берлине, Хирт провёл двадцать пять лет на различных официальных должностях в Китае, прежде чем его академическая карьера была заблокирована политическими интригами берлинских синологических кругов. Как отметил Хани, Хирт был «единственным выдающимся американским синологом своего поколения, пусть и немецким по рождению и подготовке» — помимо Лауфера.[35]

Бертольд Лауфер (1874–1934), родившийся в Кёльне и учившийся у преемника Габеленца в Лейпциге, руководил экспедициями в Восточную Азию для Американского музея естественной истории и осел в Музее естественной истории Филда в Чикаго. Его шедевр «Sino-Iranica» (1919) был монументальным исследованием материально-культурного обмена между Китаем и Ираном. Рецензент в Journal Asiatique отозвался о нём как о «наиболее обстоятельном труде, которым мы располагаем по этой теме».[36]

Пётр А. Будберг (1903–1972), родившийся в России и воспитанный в традициях европейской филологии, прибыл в Калифорнийский университет в Беркли, где создал школу синологической филологии, не уступавшую лучшим европейским образцам. Хани полагал, что Будберг «сравнялся с интеллектуальной проницательностью Пельо и силой его памяти, если не с его международным профилем, и превзошёл гуманизм Масперо, бесстрашно впрягая труд филолога в службу универсальному гуманизму». Его ученик Эдвард Х. Шэйфер (1913–1991) продолжил берклийскую традицию виртуозными исследованиями природных, материальных и воображаемых миров танского Китая. Труды Шэйфера — «Золотые персики Самарканда» (1963), «Алая птица» (1967), «Шагая по пустоте» (1977) — сочетали филологическую точность с поэтическим прозрением способом, всецело ему присущим, создавая то, что Хани назвал «новым жанром учёного письма».

10. Гране и социологические подходы

Марсель Гране (1884–1940) стоит особняком среди других великих фигур этого периода в силу как своего метода, так и своей интеллектуальной родословной. Если Шаванн, Пельо и Масперо черпали свой подход из традиции классической текстовой учёности, то Гране был сформирован социологической школой Эмиля Дюркгейма и привнёс в синологию принципиально иной набор вопросов и аналитических инструментов.

Его докторская диссертация «Праздники и древние песни Китая» (Fêtes et chansons anciennes de la Chine, 1919) была блестящим упражнением в социологической интерпретации. Избрав любовные песни раздела «Гофэн» «Ши цзина» в качестве основного материала, Гране утверждал, что они были не личной лирикой, а остатком сезонных праздников, во время которых крестьянские общины, жёстко разделённые по полу в повседневной жизни, собирались вместе для ритуализированного ухаживания.

Хани признавал оригинальность Гране — то, что он назвал «текстуальной социологией», — но отмечал, что подход Гране порой слишком вольно обращался с текстуальными данными. Тем не менее влияние Гране было огромным. Его основные труды — «Религия китайцев» (1922), «Китайская цивилизация» (1929), «Китайская мысль» (1934) — открыли китайскую цивилизацию для анализа социальными науками так, как чистая филология этого сделать не могла.

Смерть Гране в 1940 году, вызванная горем и отчаянием при немецком вторжении во Францию, была оплакана синологами и социологами в равной мере. Подробнее — в главе 8, раздел 5.

11. Влияние Первой мировой войны

Первая мировая война нарушила синологические исследования по всей Европе, хотя её воздействие было неравномерным. Во Франции Шаванн скончался в 1918 году, его здоровье было подорвано тяготами военных лет. В Германии война прервала карьеры, разрушила международные контакты и уничтожила колониальную инфраструктуру — прежде всего колонию Циндао, — которая поддерживала таких учёных, как Рихард Вильгельм.

Однако война породила и новые возможности. Послевоенный период ознаменовался быстрым расширением синологических институтов в Германии. Интеллектуальный климат Веймарской республики, с его сомнениями в западных истинах и открытостью неевропейской мысли, создал восприимчивую аудиторию для переводов китайской философии.

В Великобритании война обнажила неадекватность британских востоковедных исследований. Доклад Рея (1909) уже призывал к учреждению специализированной Школы восточных исследований в составе Лондонского университета; основание было задержано войной до 1916 года, когда открылась Школа восточных исследований (впоследствии SOAS).

Война имела и косвенное последствие огромного значения для синологии: она ускорила конец китайской имперской системы и установление Республики (1912), открывшей Китай для новых форм научного взаимодействия. «Движение 4 мая» 1919 года, с его акцентом на разговорном китайском, научном методе и критической переоценке китайской традиции, породило поколение китайских интеллектуалов, ставших собеседниками — а в некоторых случаях и соперниками — западных синологов.

12. Межвоенный расцвет (1918–1933)

Межвоенный период стал свидетелем высшего расцвета классической синологии. Несколько черт отличали этот золотой век:

Интернационализм. Синологическое сообщество было достаточно мало — не более ста активных учёных во всём мире — для того, чтобы личные отношения имели колоссальное значение. Карлгрен в Стокгольме обменивался критическими замечаниями с Масперо в Париже; Пельо рецензировал труды учёных всех стран; Будберг в Беркли опирался на традиции русской, немецкой и французской филологии.

Филологическая строгость. Стандарт текстуальной учёности достиг зенита. Инструменты были теперь в наличии — реконструкции среднекитайского и древнекитайского Карлгрена, библиографическое владение Пельо, историческая фонология Масперо — и они применялись с точностью и тщательностью, редко превзойдёнными с тех пор.

Амбициозный синтез. Период произвёл труды монументального охвата: пятитомную «Историю Китайской империи» Отто Франке, трёхтомную «Историю китайской философии» Форке, «Grammata Serica» Карлгрена, «Древний Китай» Масперо, «Китайскую цивилизацию» и «Китайскую мысль» Гране.

Институциональное разнообразие. Центры синологического мастерства были географически рассредоточены, что обогащало область. Париж оставался столицей, но Стокгольм, Гамбург, Берлин, Лейпциг, Лондон, Беркли и Лейден — все располагали учёными первого ранга.

Роль китайских собеседников. Впервые западные синологи столкнулись с серьёзным участием китайских учёных, владеющих современными критическими методами. Создание исследовательских институтов «гоэсюэ» в Китае в 1920-х годах и рост китайских университетов породили собеседников, оспаривавших интерпретации западных синологов и безмерно обогативших дисциплину.

13. Синологические журналы

Институциональная консолидация синологии в этот период сопровождалась основанием и развитием ряда важных журналов. К T'oung Pao (1890) прибавились Asia Major (Лейпциг, 1924–1935), Sinica (Франкфурт, 1925–1943), Monumenta Serica (Пекин, 1935–), Harvard Journal of Asiatic Studies (1936–), Artibus Asiae (Цюрих, 1925–) и Bulletin de l'École française d'Extrême-Orient (Ханой, 1901–). Уничтожение нескольких из этих журналов во время Второй мировой войны стало разрушительным ударом.

14. Влияние Второй мировой войны и диаспора немецкоязычных синологов

Приход национал-социализма опустошил немецкую синологию. Когда Гитлер пришёл к власти в 1933 году, профессиональной синологии в Германии было едва двадцать лет. Во всей стране существовали лишь четыре синологические профессуры: в Гамбурге (с 1909), Берлине (с 1912), Лейпциге (с 1922) и Франкфурте (с 1925). Область была мала, и утрата хотя бы нескольких учёных была катастрофической.

Наиболее разрушительным ударом стала принудительная эмиграция целого поколения. Как документировал принстонский синолог Мартин Керн, множество молодых и состоявшихся немецких синологов и историков восточноазиатского искусства покинули страну, большинство — в направлении Соединённых Штатов. «Закон о восстановлении профессионального чиновничества» 1933 года повлёк за собой массовые увольнения еврейских и политически неблагонадёжных учёных.

Густав Халоун (1898–1951), которому было отказано в полной профессуре из-за «негативного отношения к НСДАП», в 1938 году принял приглашение Кембриджского университета. Вольфрам Эберхард (1909–1989) переехал сначала в Анкару, а затем в Беркли. Вальтер Зимон (1893–1981), специалист по сино-тибетскому языкознанию, в 1938 году бежал в SOAS в Лондоне.

Вклад эмигрантов в принявшие их страны был огромен — но ни один из них не был когда-либо возвращён в Германию. Как отметил Керн, этот односторонний трансфер навсегда изменил международный баланс синологических исследований, сместив центр тяжести из немецкоязычной Европы в англофонный мир.

Сама война усугубила ущерб. Синологическая библиотека Берлинского университета — создававшаяся десятилетиями де Гроотом, Франке и их преемниками и ставшая одним из лучших собраний в Европе — была уничтожена бомбардировками. Ключевые журналы прекратили выход. Смерти Отто Франке (1946) и Альфреда Форке (1944) ознаменовали конец поколения основателей. К 1945 году немецкая синология лежала в руинах.

Во Франции почти одновременная гибель Пельо (1945, от болезни), Масперо (1945, в Бухенвальде) и более ранняя смерть Гране (1940, от горя при немецком вторжении) оставили французскую синологию опустошённой. Задача восстановления выпала Полю Демьевилю.

Период 1900–1945 годов образует, таким образом, цельную дугу. Он начался с возникновения профессиональной синологии при Шаванне и завершился разрушением европейского синологического истеблишмента войной, преследованиями и изгнанием. Между ними он породил величайшее поколение синологов, которое знала эта дисциплина, — поколение, чьи труды во многих случаях остаются непревзойдёнными. Методы, которые они разработали, тексты, которые они перевели, инструменты, которые они создали, и вопросы, которые они поставили, продолжают определять облик дисциплины.

И всё же сама катастрофа, положившая конец этому золотому веку, посеяла и зёрна обновления. Рассеяние немецких и австрийских учёных по англоязычному миру безмерно обогатило американскую и британскую синологию и заложило основу для взрывного роста китаистики в послевоенный период. Первая глава этой истории — трансформация синологии в условиях холодной войны — излагается в главе 6.

Примечания

Ссылки

  1. ↑ David B. Honey, Incense at the Altar: Pioneering Sinologists and the Development of Classical Chinese Philology (New Haven: American Oriental Society, 2001), preface, xxii.
  2. ↑ Honey, Incense at the Altar, preface, x.
  3. ↑ Zhang Xiping, lecture 1, "Introduction to Western Sinology Studies," pp. 165–168.
  4. ↑ Peter K. Bol, "The China Historical GIS," Journal of Chinese History 4, no. 2 (2020).
  5. ↑ Hilde De Weerdt, "MARKUS: Text Analysis and Reading Platform," in Journal of Chinese History 4, no. 2 (2020).
  6. ↑ Tu Hsiu-chih, "DocuSky, A Personal Digital Humanities Platform for Scholars," Journal of Chinese History 4, no. 2 (2020).
  7. ↑ Peter K. Bol and Wen-chin Chang, "The China Biographical Database," in Digital Humanities and East Asian Studies (Leiden: Brill, 2020).
  8. ↑ See Chapter 22 (Translation) of this volume on AI translation challenges.
  9. ↑ "WenyanGPT: A Large Language Model for Classical Chinese Tasks," arXiv preprint (2025).
  10. ↑ "Benchmarking LLMs for Translating Classical Chinese Poetry: Evaluating Adequacy, Fluency, and Elegance," Proceedings of EMNLP (2025).
  11. ↑ "A Multi Agent Classical Chinese Translation Method Based on Large Language Models," Scientific Reports 15 (2025).
  12. ↑ On Cordier, see Chapter 8, section 4; Zhang Xiping, "Lecture 7," section 3.
  13. ↑ On Alekseev, see Chapter 16, section 4.
  14. ↑ See, e.g., Mark Edward Lewis and Curie Viragh, "Computational Stylistics and Chinese Literature," Journal of Chinese Literature and Culture 9, no. 1 (2022).
  15. ↑ Hilde De Weerdt, Information, Territory, and Networks: The Crisis and Maintenance of Empire in Song China (Cambridge: Harvard University Asia Center, 2015).
  16. ↑ China-Princeton Digital Humanities Workshop 2025 (chinesedh2025.eas.princeton.edu).
  17. ↑ Zhang Xiping, lecture 1, pp. 54–60.
  18. ↑ Zhang Xiping, lecture 1, pp. 96–97, citing Li Xueqin.
  19. ↑ On Franz Kuhn, see Chapter 7, section 4.7.
  20. ↑ On Haenisch, see Chapter 7, sections 4.2, 6.1.
  21. ↑ Zhang Xiping, lecture 1, pp. 102–113.
  22. ↑ Zhang Xiping, lecture 1, pp. 114–117.
  23. ↑ "The World Conference on China Studies: CCP's Global Academic Rebranding Campaign," Bitter Winter (2024).
  24. ↑ Honey, Incense at the Altar, preface, xxii.
  25. ↑ "Academic Freedom and China," AAUP report (2024).
  26. ↑ "They Don't Understand the Fear We Have," Human Rights Watch (2021).
  27. ↑ Kubin, Hanxue yanjiu xin shiye, ch. 7, pp. 100–111.
  28. ↑ Thomas Michael, "Heidegger's Legacy for Comparative Philosophy and the Laozi," International Journal of China Studies 11, no. 2 (2020): 299.
  29. ↑ David L. Hall and Roger T. Ames, Thinking Through Confucius (Albany: SUNY Press, 1987), preface.
  30. ↑ Francois Jullien, Detour and Access: Strategies of Meaning in China and Greece (New York: Zone Books, 2000).
  31. ↑ Wolfgang Kubin, Hanxue yanjiu xin shiye (Guilin: Guangxi shifan daxue chubanshe, 2013), ch. 11, pp. 194–195.
  32. ↑ Bryan W. Van Norden, Taking Back Philosophy: A Multicultural Manifesto (New York: Columbia University Press, 2017).
  33. ↑ Carine Defoort, "Is There Such a Thing as Chinese Philosophy?," Philosophy East and West 51, no. 3 (2001): 393–413.
  34. ↑ Carine Defoort, "'Chinese Philosophy' at European Universities: A Threefold Utopia," Dao 16, no. 1 (2017): 55–72.
  35. ↑ On Korean printing and textual transmission, see UNESCO Memory of the World inscription for the Jikji.
  36. ↑ On "colonial collaboration," see ibid.
Previous◀ ru
History_of_Sinology
Nextru ▶
Retrieved from "https://bou.de/u/index.php?title=History_of_Sinology/ru/Chapter_5&oldid=171946"