History of Sinology/ru/Chapter 24

From China Studies Wiki
Jump to navigation Jump to search
Previous◀ ru
History_of_Sinology
Nextru ▶

Глава 24: Западные исследования китайской литературы

1. Введение: литература как сердце синологии

Если перевод — основополагающий акт синологии (глава 22), а философия — её наиболее спорная область (глава 23), то литература была её наиболее любимой областью. От первых европейских переводов китайской поэзии до новейших исследований в сфере мировой литературы и цифровых гуманитарных наук литературное измерение синологии привлекало учёных высочайшего уровня и порождало работы непреходящего значения. Изучение китайской литературы на Западе — это также та область, где напряжение между синологическим и литературоведческим подходами было наиболее продуктивным, порождая дискуссии о методологии, формировании канона и межкультурном сравнении, обогатившие и синологию, и литературоведение.

Данная глава прослеживает историю западного взаимодействия с китайской литературой от первых переводов поэзии и прозы через создание крупных литературных историй к современным подходам, преобразившим дисциплину. Особое внимание уделяется четырём определяющим моментам: ранним переводам поэзии, познакомившим западного читателя с китайской литературой; созданию масштабных литературных историй на английском и немецком языках; методологическому спору между Ярославом Прушеком и Ся Цзианем (C. T. Hsia) о природе современной китайской прозы; и продолжающимся усилиям по интеграции китайской литературы в складывающуюся парадигму мировой литературы.

2. Ранние переводы: поэзия, проза, драма

2.1 Поэзия: Уэйли, Паунд и два пути

Перевод китайской поэзии на западные языки следовал двумя различными путями, примерно соответствующими второму и третьему родам перевода по Гёте (см. главу 22). Один путь ведёт через Артура Уэйли и филологическую традицию; другой — через Эзру Паунда и литературно-творческую традицию. Оба оказали колоссальное влияние, и напряжение между ними определяло западную рецепцию китайской поэзии вплоть до наших дней.

Переводы Уэйли, начиная со сборника «Сто семьдесят китайских стихотворений» (1918), задали стандарт сочетания научной точности с литературным качеством. Уэйли переводил непосредственно с китайского, превосходно владея оригинальными текстами и комментаторской традицией. Его свободностиховые переложения передавали образность, тон и эмоциональную фактуру китайских стихотворений, оставаясь верными их содержанию. Его переводы Бай Цзюйи, Ли Бо, Ду Фу и анонимных народных песен из «Ши цзина» познакомили поколения англоязычных читателей с красотой и глубиной китайской поэтической традиции.[1]

Сборник Эзры Паунда «Катай» (1915) представлял радикально иной подход. Паунд не умел читать по-китайски; его переводы основывались на записках американского учёного Эрнеста Феноллозы, чьё собственное знание китайского было опосредовано японским. Тем не менее «Катай» Паунда создал одни из самых запоминающихся английских версий китайских стихотворений. Его передача «Письма изгнанника» Ли Бо и анонимного «Плача пограничного стража» достигла мощи и непосредственности, которые более «точные» переводы редко могли сравнить.[2]

Парадокс достижения Паунда — то, что наиболее запоминающиеся английские версии некоторых китайских стихотворений были созданы поэтом, не умевшим читать по-китайски, — ставит фундаментальные вопросы о природе литературного перевода. Являются ли стихотворения Паунда «переводами» вообще, или это оригинальные английские стихи, вдохновлённые китайскими оригиналами? Важнее ли точность буквы оригинала, чем верность его духу? На эти вопросы так и не дан окончательный ответ, но само существование обеих традиций — Уэйли и Паунда — неизмеримо обогатило западную рецепцию китайской поэзии.

Немецкая традиция перевода китайской поэзии имеет собственную славную историю — от Августа Пфицмайера и Ганса Бетге до Эрвина фон Цаха и Вольфганга Кубина. «Восемьдесят одно стихотворение эпохи Хань» (Einundachtzig Han-Gedichte, 2009) Ганса Штумпфельдта, которые Кубин обсуждал в своих пекинских лекциях, представляют филологическую традицию в её наиболее тщательном виде: небольшой том безупречных переводов с обширным комментарием, изданный малым специализированным издательством для учёной аудитории.[3] На другом полюсе — популярная «Китайская флейта» (Die chinesische Flöte, 1907) Бетге, послужившая текстуальной основой «Песни о Земле» Густава Малера: это вольные переложения, допускающие значительные отступления от оригиналов, но обладающие собственной художественной ценностью.

2.2 Проза: Перл Бак, четыре великих романа и проблема китайского романа

Перевод китайской прозы на западные языки был процессом более неравномерным. Наиболее ранним и влиятельным переводчиком был не синолог, а романистка: Перл С. Бак (1892–1973), чей перевод «Шуй ху чжуань» (All Men Are Brothers, 1933) познакомил англоязычную аудиторию с одним из четырёх великих классических романов. Перевод Бак критиковался синологами за неточности, но был высоко оценён широким читателем за читаемость. Её собственные романы о Китае, прежде всего «Земля» (1931), удостоенная Пулитцеровской премии, сформировали американское представление о Китае сильнее, чем любой научный труд.[4]

Перевод четырёх великих романов — «Троецарствие» (Sanguo yanyi), «Речные заводи» (Shui hu zhuan), «Путешествие на Запад» (Xiyou ji) и «Сон в красном тереме» (Hongloumeng) — стал одним из крупнейших продолжающихся проектов синологического перевода. Каждый роман переведён многократно, и каждый новый перевод отражает прогресс филологических знаний и изменения в философии перевода. Сокращённый перевод Уэйли «Путешествия на Запад» под названием «Обезьяна» (Monkey, 1942) является шедевром литературного перевода, хотя и опускает значительную часть оригинала. Пятитомный перевод «Сна в красном тереме» Дэвидом Хоуксом под названием «История камня» (The Story of the Stone, 1973–1986), завершённый Джоном Минфордом, повсеместно считается одним из лучших переводов какого-либо китайского литературного произведения на английский язык.[5]

Перевод китайской прозы поставил и теоретические вопросы о природе романа как литературной формы. На протяжении значительной части XX века западные литературные историки полагали, что роман — исключительно западное изобретение, возникшее из слияния протестантского индивидуализма, буржуазного капитализма и расцвета печатной культуры в Европе раннего Нового времени. Существование богатой китайской романной традиции, восходящей по меньшей мере к XIV веку, бросило вызов этому допущению и стимулировало сравнительные исследования романа как межкультурного явления.

2.3 Драма: забытая область

Китайская драма — наименее переводимый и наименее изученный из крупных литературных жанров в западной синологии. Первое значительное западное соприкосновение с китайской драмой произошло через перевод иезуитом Жозефом де Прематом «Чжао ши гу эр» (Сирота из рода Чжао) на французский в 1735 году; этот перевод вдохновил Вольтерова «Китайского сироту» (1755) и вызвал оживлённую дискуссию о сравнительной теории драмы. Однако систематическое изучение китайских драматических традиций — цзацзюй и чуаньци эпох Юань и Мин, куньцюй и цзинцзюй (пекинской оперы) эпохи Цин — развивалось в западной синологии медленно.[6]

Нидерландский синолог Вилт Идема и американский учёный Стивен Уэст были среди важнейших исследователей этой области. Обширные публикации Идемы по юаньской и минской драме, хотя и критикуемые Кубиным как «описательные», а не «аналитические», предоставили западным учёным необходимые справочные работы и переводы.[7] Собственный том Кубина о традиционном китайском театре — Das traditionelle chinesische Theater (2009) — предложил более интерпретативный подход, помещающий китайские драматические традиции в более широкую сравнительную рамку.

3. Традиция «Кембриджской истории»

3.1 Истории литературы на английском языке

Стремление написать полную историю китайской литературы на западном языке породило некоторые из наиболее значимых трудов синологической науки. Этот жанр отражает характерно западный импульс — стремление организовать всю полноту литературной традиции в связный исторический нарратив — имеющий как достоинства, так и ограничения.

Наиболее авторитетной англоязычной историей литературы является «Кембриджская история китайской литературы» (The Cambridge History of Chinese Literature) под редакцией Кан-и Сунь Чан и Стивена Оуэна, опубликованная Cambridge University Press в 2010 году. Этот двухтомник, охватывающий китайскую литературу от её древнейших истоков до современности, был написан международно признанными специалистами и быстро утвердился в качестве основного справочного издания. Как отметил Уильям Ниенхаузер, «несмотря на стоимость и проблемы, с которыми столкнутся читатели при использовании данной работы как справочника, эти два тома останутся стандартными обзорами китайской литературы на десятилетия вперёд — и заслуженно».[8]

«Кембриджская история» отличалась рядом нововведений. Она организовала главы хронологически, но избежала соблазна навязать телеологический нарратив прогресса или упадка. Она рассматривала не только канонические жанры поэзии, прозы и драмы, но также историческую прозу, философские тексты и иные нехудожественные формы, занимающие центральное место в китайской литературной традиции, но маргинальные в западной истории литературы. Она учитывала новейшие археологические открытия — надписи на гадательных костях, бамбуковых планках и шёлковых рукописях, — преобразившие понимание ранней китайской литературы.

3.2 Предшествующие истории

«Кембриджская история» опиралась на традицию масштабных историй литературы, восходящую к началу XX века. «История китайской литературы» (1901) Герберта Джайлза, хотя и устаревшая ныне, была первой попыткой всестороннего обзора на английском языке. «Краткая история китайской художественной прозы» (Чжунго сяошо шилюэ, 1924) Лу Синя, переведённая на английский в 1959 году, предоставила китайскую перспективу на развитие повествовательной литературы. «Темы китайской литературы» (1950, пересмотренное издание 1962) Джеймса Р. Хайтауэра были менее историей, чем тематическим путеводителем, но познакомили несколько поколений студентов с размахом и глубиной китайской литературной традиции.[9]

На немецком языке главным предшественником десятитомной истории Кубина (см. ниже) был вклад Эдуарда Эркеса в Handbuch der Literaturwissenschaft под редакцией Оскара Вальцеля (1920–1930-е) и позднее «История китайской литературы» (1902) Вильгельма Грубе. Эти ранние немецкие истории отражали филологическую ориентацию немецкой синологии, делая упор на текстологическом анализе и историческом контексте в ущерб литературно-критической интерпретации.

4. «История китайской литературы» Кубина: немецкоязычный монумент

4.1 Масштаб и амбиции

Десятитомная «История китайской литературы» (Geschichte der chinesischen Literatur, 2002–2010) Вольфганга Кубина — наиболее обширная история китайской литературы, когда-либо созданная на каком-либо западном языке. Работа над проектом заняла у Кубина более двух десятилетий и потребовала чтения, перевода и интерпретации огромного корпуса китайской литературы, охватывающего более трёх тысячелетий.[10]

Десять томов покрывают весь спектр китайского литературного наследия: классическую поэзию, прозу, художественную литературу, драму, литературу Нового и Новейшего времени, литературную критику и теоретические тексты. Каждый том сочетает исторический нарратив с обширными переводами и пристальным прочтением отдельных произведений. Результатом стал не просто справочник, а последовательное интерпретативное осмысление китайской литературной традиции — труд, на каждой странице отражающий литературную чувствительность и критическое суждение автора.

4.2 Полемика вокруг Кубина

Литературная история Кубина вызвала острую полемику, особенно в Китае, где его оценка современной китайской литературы была с возмущением воспринята многими китайскими писателями и критиками. Кубин утверждал, что современная китайская литература — особенно проза, созданная после 1990-х годов, — страдает от недостатка языковой дисциплины, философской глубины и нравственной серьёзности. Он противопоставил достижения писателей начала XX века — таких как Лу Синь и Шэнь Цунвэнь, вступавших в диалог с западной литературой и мыслью, оставаясь при этом укоренёнными в китайской традиции, — поверхностности и коммерциализации значительной части современной китайской прозы.[11]

Эти суждения были спорными, но не произвольными. Они отражали глубокую вовлечённость Кубина в китайскую литературную традицию и его убеждённость в том, что литература, будь то китайская или западная, должна оцениваться по универсальным стандартам художественного достижения. Как отметил Ли Сюэтао, подход Кубина к китайской литературе был «многомерным» — основанным на синологической учёности, но обогащённым собственным опытом поэта и литературного критика. Его история литературы была не нейтральным обзором, а концептуально насыщенной интерпретацией, сформированной эстетическими и нравственными убеждениями, неизбежно вызывающими несогласие.[12]

Полемика вокруг литературной истории Кубина иллюстрирует фундаментальную напряжённость в изучении китайской литературы: между научной объективностью и критическим суждением. История литературы, которая лишь каталогизирует авторов и произведения, не оценивая их художественных достоинств, — это не история литературы, а библиография. Однако всякое оценочное суждение предполагает стандарты и критерии, которые могут быть оспорены, — и вопрос о том, могут ли западные эстетические стандарты правомерно применяться к китайской литературе, остаётся открытым.

5. Изучение китайской поэзии: от филологии к поэтике

5.1 Западные подходы к китайской поэзии

Изучение китайской поэзии было одной из наиболее самобытных и продуктивных областей западной синологии. Проблемы, которые китайская поэзия ставит перед западным читателем, — её предельная сжатость, опора на образность и намёк вместо прямого высказывания, тональные и фонологические измерения, утрачиваемые в переводе, густая сеть аллюзий на более ранние тексты — стимулировали некоторые из наиболее оригинальных и глубоких работ в данной области.

Филологический подход, представленный переводами «Ши цзина» Карлгреном и обширными аннотированными изданиями таких учёных, как Дэвид Нехтгес (чей перевод «Вэнь сюань» остаётся монументом американской синологии), рассматривает китайские стихотворения прежде всего как языковые объекты, подлежащие расшифровке средствами грамматического анализа и исторической фонологии. Этот подход создаёт переводы высокой точности, но ограниченной литературной привлекательности; его основная аудитория — другие синологи, а не широкий читатель.

Литературоведческий подход, представленный такими учёными, как Джеймс Дж. Ю. Лю («Искусство китайской поэзии», 1962), Стивен Оуэн («Традиционная китайская поэзия и поэтика», 1985) и Франсуа Чэн («Китайское поэтическое письмо», 1977, опубликовано по-французски как L'écriture poétique chinoise), рассматривает китайские стихотворения как эстетические объекты, подлежащие интерпретации методами литературной критики и сравнительной поэтики. Эти учёные сделали более, чем кто-либо, для того чтобы эстетические принципы китайской поэзии стали понятны западному читателю, разработав аналитические рамки — анализ Лю «мира» и «сознания» поэта, анализ Оуэна «памяти» и «предвосхищения» в танской поэзии, семиотический подход Чэна к китайскому поэтическому языку, — которые проясняют самобытные качества китайского стиха, не сводя его к западным категориям.[13]

5.2 Кубин о поэзии, истине и внешнем мире

Собственный подход Кубина к китайской поэзии, обусловленный его двойственной идентичностью поэта и синолога, представляет ещё одну возможность. В лекциях в Пекинском университете иностранных языков Кубин исследовал отношение китайской поэзии к внешней реальности через пристальный анализ понятия исян (образ-идея или образ-концепция), которое он определил как центральную категорию китайской поэтики от эпохи Тан и далее. В отличие от западного понятия «образа», обозначающего чувственное представление внешнего объекта, исян означает слияние субъективного восприятия и объективной реальности — «внутреннюю вещь», а не «внешнюю вещь», в формулировке Кубина.[14]

Этот анализ имеет важные следствия для перевода и интерпретации китайской поэзии. Если исян действительно является «внутренним», а не «внешним» феноменом, то китайские стихотворения — не прежде всего описания внешнего мира (как предполагала бы миметическая теория литературы), а выражения внутреннего переживания поэтом мира. Тоска осени, одиночество горного отшельника, красота реки при лунном свете — это не просто описания природных явлений, а проявления исян поэта, слияния восприятия и чувства, составляющего сущность китайского поэтического высказывания.

6. Ся Цзиань и изучение современной китайской прозы

5.1 «История современной китайской прозы»

«История современной китайской прозы, 1917–1957» (1961) Ся Цзианя (1921–2013) стала основополагающим трудом в области изучения современной китайской художественной прозы в англоязычном мире. Работая со своей позиции в Колумбийском университете в условиях холодной войны, Ся применил методы англо-американской «новой критики» к современной китайской прозе, оценивая отдельные произведения по их литературному качеству, а не по идеологическому содержанию или политической значимости.[15]

Подход Ся был революционным в контексте китаеведческого литературоведения, которое с 1940-х годов было подчинено марксистским и социологическим подходам, оценивавшим литературу прежде всего по её политической правильности. Настаивая на том, что литературное качество является первичным критерием литературной оценки, — и демонстрируя через пристальное прочтение отдельных произведений, что Шэнь Цунвэнь, Чжан Айлин (Эйлин Чан) и Цянь Чжуншу превосходят как художники политически одобренных писателей коммунистического истеблишмента, — Ся утвердил новый канон современной китайской прозы, бросивший вызов официальной китайской литературной иерархии.

5.2 Критическое наследие Ся

Акцент Ся на литературном качестве и его использование западных критических методов имели как достоинства, так и ограничения. Достоинства проявились в его тонких разборах отдельных произведений, обнаруживших эстетические тонкости, упущенные политической критикой. Его глава о Чжан Айлин, в частности, сыграла ключевую роль в утверждении её репутации как крупного писателя — репутации, с тех пор лишь возраставшей.

Ограничения подхода Ся были менее очевидны в своё время, но стали яснее впоследствии. Его критические стандарты были заимствованы из англо-американской традиции романа — от Генри Джеймса, Вирджинии Вулф и «новых критиков» — и не всегда отдавали должное китайским литературным традициям, действовавшим согласно иным эстетическим принципам. Контекст холодной войны также влиял на его суждения: он был, возможно, слишком поспешен в отвержении политически ангажированной литературы как художественно неполноценной и слишком медлителен в признании литературных достижений писателей, работавших в рамках революционной традиции.

7. Прушек против Ся: пражско-йельская полемика

6.1 Столкновение

Наиболее важной методологической дискуссией в истории изучения современной китайской литературы стал обмен мнениями между Ярославом Прушеком (1906–1980) и Ся Цзианем в начале 1960-х годов. Прушек, основатель Пражской школы синологии, рецензировал «Историю современной китайской прозы» Ся в 1962 году, положив начало полемике, обнажившей фундаментальные различия в научном подходе, литературной оценке и идеологической ориентации.[16]

Подход Прушека к китайской литературе формировался под влиянием двух интеллектуальных традиций: чешского структурализма с его вниманием к формальным свойствам литературных текстов и их эволюции во времени, и марксизма с его настаиванием на социальной и исторической обусловленности литературного производства. Под этим двойным влиянием Прушек «требовал и практиковал научное, связанное с обществом и систематическое литературоведение», анализирующее отдельные произведения не изолированно, а как продукты конкретных социальных и исторических условий.[17]

6.2 Интеллектуальная ставка

Полемика Прушек — Ся была не просто разногласием по поводу отдельных писателей или произведений. Это было столкновение двух принципиально различных концепций литературоведения. Для Ся главный вопрос был эстетическим: хорош ли это роман? Для Прушека — историческим: как этот роман соотносится с социальными и литературными условиями своего времени? Ся оценивал литературу по универсальным стандартам художественного достижения; Прушек — по её месту в историческом процессе литературной эволюции.

Полемика имела и идеологическое измерение. Ся, работавший в контексте холодной войны в Америке, был враждебен социалистическому реализму и литературе, подчиняющей художественное качество политической цели. Прушек, работавший в социалистической Чехословакии, был более благосклонен к революционной традиции в китайской литературе и более готов усматривать литературную ценность в произведениях, которые Ся отвергал как пропаганду.

Последующая наука признала, что оба подхода имеют свои достоинства. Как отметил Мариан Галик в своём ретроспективном анализе, «между позициями и точками зрения Прушека и Ся существовали очевидные различия, как и между их пониманием и интерпретациями современной китайской литературы. Однако более пристальный анализ показывает, что гуманизм с его многообразием был общим направлением мысли и дискурсивной рамкой обоих учёных».[18]

6.3 Наследие

Полемика Прушек — Ся задала условия для последующей дискуссии о современной китайской литературе на Западе. Она установила фундаментальные методологические альтернативы — формалистский vs. историцистский, эстетический vs. социологический, индивидуалистский vs. контекстуальный подходы, — продолжающие структурировать дисциплину. И она продемонстрировала, что изучение современной китайской литературы — не провинциальное предприятие, а дело, ставящее вопросы универсального значения для теории и критики литературы.

8. Переводы четырёх великих романов

Перевод четырёх великих классических романов Китая на западные языки стал одним из наиболее продолжительных и значимых проектов в истории синологического перевода. Каждый роман ставит свои задачи, и история их перевода проливает свет на эволюцию приёмов и философии синологической практики.

7.1 «Хунлоумэн» («Сон в красном тереме»)

Перевод «Хунлоумэн» Дэвидом Хоуксом под названием «История камня» (The Story of the Stone, 1973–1986, завершён Джоном Минфордом) повсеместно считается шедевром. Хоукс посвятил подготовке к переводу десятилетия, погрузившись в обширную вторичную литературу и обретя интимное знакомство с замысловатой структурой романа, его тысячами персонажей и густой сетью аллюзий на китайскую поэзию, философию, религию и материальную культуру. Его перевод достигает замечательного баланса между точностью и читаемостью, передавая и величие, и утончённость шедевра Цао Сюэциня.[19]

7.2 «Сиюцзи» («Путешествие на Запад»)

Сокращённый перевод Уэйли — «Обезьяна» (Monkey, 1942) — познакомил англоязычный мир с «Сиюцзи» с характерным для него изяществом, однако сокращение неизбежно лишило текст значительной части его масштаба и сложности. Полный четырёхтомный перевод Энтони Юя (1977–1983, пересмотренное издание 2012) предоставил первую полную английскую версию с обширными комментариями, сделавшими буддийские и даосские аспекты романа доступными западному читателю.[20]

7.3 Проблемы и значение

Перевод четырёх великих романов ставит специфические проблемы. Это не просто «романы» в западном понимании, а энциклопедические произведения, включающие поэзию, драму, философский дискурс, историческое повествование и мифологический материал. Они опираются на языковые регистры от классического китайского до региональных диалектов и насыщены культурными аллюзиями, требующими обширных комментариев для западного читателя. Каждый новый перевод представляет собой не только языковое достижение, но и вклад в межкультурное понимание.

9. Библия, сравнительное литературоведение и скрытые корни современной китайской литературы

8.1 Галик и библейская связь

Одним из наиболее неожиданных и плодотворных направлений исследований в западном синологическом литературоведении стало изучение библейского влияния на современную китайскую литературу. Словацкий синолог Мариан Галик, чья работа «Вехи в столкновении китайской и западной литературы (1898–1979)» (1986) остаётся вехой сравнительного литературоведения, посвятил значительную часть своей дальнейшей карьеры прослеживанию влияния Библии на китайских писателей XX века.[21]

Как подчёркивал Кубин в своих пекинских лекциях, это влияние было всепроникающим, но зачастую незамеченным. Само название первого сборника рассказов Лу Синя — «Нахань» (Клич) — восходит к Новому Завету: Vox clamantis in deserto — «глас вопиющего в пустыне». Стихотворение Го Можо «Тяньгоу» (Небесная собака) с его настойчивым повторением «Я есмь» (во ши) перекликается с самооткровением Бога в Ветхом Завете. Поэтические сборники Бин Синь «Фаньсин» (Звёзды) и «Чуньшуй» (Весенние воды) были вдохновлены Псалмами. Даже Ван Мэн — член партии, посещавший миссионерские школы в Пекине в 1940-х годах, — создавал в конце 1980-х прозу, глубоко отмеченную библейскими понятиями сострадания, прощения и нравственного суда.[22]

Значение этого направления исследований выходит за рамки истории литературы. Оно бросает вызов стандартному нарративу о современной китайской литературе как чисто светском предприятии, движимом западной наукой и философией. Если Библия была, как утверждал Галик, одним из важнейших каналов, через которые западные литературные формы и идеи проникали в Китай, то история современной китайской литературы не может быть понята без учёта истории переводов Библии на китайский — процесса, начавшегося ещё в эпоху Тан и породившего свой наиболее влиятельный текст — Версию «Хэхэбэнь» (Объединённый перевод) — в 1919 году, в год Движения 4 мая.

8.2 Вопрос о китайской поэзии и истине

Лекции Кубина подняли и фундаментальный вопрос об отношении китайской литературы к западному понятию истины. Опираясь на работу Марии Рорер из Фрайбургского университета, Кубин исследовал утверждение о том, что китайская литература с самых своих истоков была привержена выражению дао — Пути, лежащего в основе действительности, — совсем иным образом, нежели западная литературная традиция, которая от Платона и далее была преследуема подозрением в том, что литература по существу лжива, что она принадлежит царству вымысла и иллюзии, а не истины.[23]

Если этот анализ верен, то китайская и западная литературные традиции покоятся на принципиально различных допущениях об отношении литературы и реальности. Западная традиция, начиная с аристотелевской теории мимесиса, мыслит литературу как подражание действительности. Китайская традиция, как она выражена в «Вэнь фу» Лу Цзи и последующей поэтике, мыслит литературу не как подражание, а как отражение или проявление космического порядка — воззрение, придающее литературе более высокий онтологический статус, чем она имеет в западной традиции, но одновременно налагающее ограничения на литературный вымысел.

Это различие имеет практические следствия для перевода и интерпретации. Когда западный переводчик передаёт китайское стихотворение на английский, она может предположить, что стихотворение есть выражение личного чувства или плод воображения — допущения, которые могут оказаться неуместными, если стихотворение понимается в рамках собственной традиции как отклик на объективную реальность космоса. Осознание этих различий — и разработка интерпретативных рамок, адекватных обеим традициям — остаётся одной из важнейших задач сравнительного литературоведения.

10. Современные подходы: мировая литература и цифровые гуманитарные науки

8.1 Китайская литература и мировая литература

Утверждение «мировой литературы» в качестве критической категории открыло новые перспективы для изучения китайской литературы. Эта концепция, восходящая к гётевскому понятию Weltliteratur и возрождённая такими учёными, как Дэвид Дамрош, Паскаль Казанова и Франко Моретти, предлагает изучать литературные произведения не только в рамках их национальных традиций, но и с точки зрения их циркуляции, перевода и рецепции за пределами культурных и языковых границ.[24]

Для исследований китайской литературы рамка мировой литературы предлагает как возможности, так и вызовы. Она создаёт контекст, в котором китайская литература может сопоставляться с другими литературными традициями на равных, а не рассматриваться как экзотическая специальность в рамках ареаловедения. Она привлекает внимание к процессам перевода, адаптации и рецепции, через которые китайская литература вошла в глобальную литературную систему. И она ставит важные вопросы о канонизации: какие китайские произведения наиболее широко переведены и читаемы за пределами Китая? Почему одни произведения — «Хунлоумэн», поэзия Ли Бо и Ду Фу, проза Лу Синя — достигли мирового признания, тогда как другие остаются неизвестными за пределами узкого круга специалистов?

В то же время рамка мировой литературы критикуется за то, что она отдаёт предпочтение произведениям, хорошо поддающимся переводу, в ущерб произведениям, глубоко укоренённым в исходном языковом и культурном контексте. Классическая китайская поэзия с её предельной сжатостью, тональной игрой и густой аллюзивностью исключительно трудно переводима; стихотворения, «работающие» по-английски или по-французски, могут оказаться не теми, которые китайские читатели считают величайшими. Опасность состоит в том, что подход мировой литературы к китайской литературе создаст искажённый канон, определяемый скорее требованиями принимающей культуры, чем внутренними достоинствами исходных текстов.

8.2 Цифровые гуманитарные науки и изучение китайской литературы

Применение методов цифровых гуманитарных наук к изучению китайской литературы — стремительно растущая область. Инструменты текстового анализа позволяют учёным исследовать обширные корпуса китайских текстов, выявляя закономерности словоупотребления, образности и аллюзий, которые невозможно обнаружить при традиционном чтении. Сетевой анализ может картировать связи между авторами, покровителями и литературными сообществами сквозь время и пространство. Геоинформационные системы (ГИС) позволяют привязать литературное производство к физическому пространству, раскрывая географические измерения литературной культуры.

Проект «Китайские тексты» (Chinese Text Project, Ctext), основанный Дональдом Стёрджеоном, предоставляет открытый доступ к цифровым текстам практически всего корпуса домодерной китайской литературы, а также к инструментам текстового анализа и перекрёстных ссылок. Платформа MARKUS, разработанная Хильде Де Веердт, позволяет учёным аннотировать и анализировать цифровые тексты, создавая наборы данных для количественного анализа исторических и литературных материалов. Китайская биографическая база данных (CBDB) — совместный проект Гарвардского университета и других учреждений — предоставляет структурированные биографические данные о сотнях тысяч исторических фигур, открывая возможности для просопографических исследований беспрецедентного масштаба.[25]

Эти инструменты открыли новые направления исследований. Вычислительный анализ поэтической лексики выявил закономерности стилистических изменений в эпохи Тан и Сун, дополняющие и порой бросающие вызов выводам традиционной истории литературы. Сетевой анализ литературных сообществ пролил новый свет на социальный контекст литературного производства, показав, как сети покровительства, экзаменационные связи и географическая близость формировали развитие литературных движений. Цифровое картирование литературного производства обнаружило пространственные измерения литературной культуры — концентрацию литературной деятельности в определённых городах и регионах, распространение литературных тенденций по торговым маршрутам и административным каналам.

Однако методы цифровых гуманитарных наук поднимают и методологические вопросы. Может ли вычислительный анализ уловить эстетические качества, отличающие великую литературу от посредственной? Способны ли количественные методы дополнить или заменить пристальное чтение, всегда составлявшее основу литературоведения? Эти вопросы не уникальны для исследований китайской литературы, но они имеют особую остроту в области, где языковые и культурные барьеры для пристального чтения столь велики, а соблазн подменить интерпретативную глубину количественным охватом — соответственно силён.

11. Заключение: изучение китайской литературы и будущее синологии

Западное изучение китайской литературы прошло долгий путь от первых европейских переводов китайских стихотворений в XVIII веке. Сегодня китайская литература изучается в университетах по всему миру, а переводы китайских литературных произведений доступны на десятках языков. Институциональная инфраструктура дисциплины — журналы, конференции, профессиональные ассоциации, цифровые ресурсы — развита как никогда.

Однако проблемы остаются. Разрыв между синологическим и литературоведческим подходами, хотя и меньший, чем прежде, ещё не полностью преодолён. Слишком многие литературные критики по-прежнему не владеют языком, чтобы читать китайскую литературу в оригинале; слишком многие синологи не обладают теоретической утончённостью для осмысления новейших достижений литературной теории. Изучение китайской литературы остаётся институционально маргинализированным во многих западных университетах, размещаясь в программах ареаловедения, а не на литературных факультетах, и привлекая меньше студентов, чем изучение западных литератур.

Становление мировой литературы и цифровых гуманитарных наук как рамок литературоведческого анализа открывает новые возможности, но и несёт новые риски. Возможность — в том, что китайская литература будет интегрирована в подлинно глобальную литературную культуру, изучаемую наряду с литературами других цивилизаций как часть общего наследия человечества. Риск — в том, что интеграция произойдёт ценой глубины, что китайская литература будет сведена к набору переводимых «избранных страниц», лишённых языкового, исторического и культурного контекста, придающего им смысл.

Будущее дисциплины зависит от способности учёных сочетать синологическую компетенцию с литературоведческой утончённостью, овладеть как китайской текстовой традицией, так и инструментами современного литературного анализа и донести свои открытия до аудитории, выходящей за узкий специализированный круг. Великие синологические литературоведы прошлого — Уэйли, Прушек, Ся, Хоукс, Кубин — достигали этого сочетания по-разному и с различными акцентами. Их пример остаётся мерилом, по которому будет оцениваться работа будущих поколений.

Примечания

Библиография

Chang, Kang-i Sun, and Stephen Owen, eds. The Cambridge History of Chinese Literature. 2 vols. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Damrosch, David. What Is World Literature? Princeton: Princeton University Press, 2003.

Giles, Herbert. A History of Chinese Literature. London: Heinemann, 1901.

Hawkes, David, trans. The Story of the Stone. 5 vols. Harmondsworth: Penguin, 1973–1986. Vols. 4–5 trans. John Minford.

Hsia, C. T. A History of Modern Chinese Fiction, 1917–1957. New Haven: Yale University Press, 1961.

Kubin, Wolfgang, ed. Geschichte der chinesischen Literatur. 10 vols. Munich: K. G. Saur, 2002–2010.

Pound, Ezra. Cathay. London: Elkin Mathews, 1915.

Prusek, Jaroslav. Chinese History and Literature: Collection of Studies. Prague: Academia, 1970.

Waley, Arthur. A Hundred and Seventy Chinese Poems. London: Constable, 1918.

——. Monkey. London: Allen & Unwin, 1942.

Yu, Anthony C., trans. The Journey to the West. 4 vols. Chicago: University of Chicago Press, 1977–1983.

Примечания

  1. ↑ David B. Honey, Incense at the Altar: Pioneering Sinologists and the Development of Classical Chinese Philology (New Haven: American Oriental Society, 2001), preface, xxii.
  2. ↑ Honey, Incense at the Altar, preface, x.
  3. ↑ Zhang Xiping, lecture 1, "Introduction to Western Sinology Studies," pp. 165–168.
  4. ↑ Peter K. Bol, "The China Historical GIS," Journal of Chinese History 4, no. 2 (2020).
  5. ↑ Hilde De Weerdt, "MARKUS: Text Analysis and Reading Platform," in Journal of Chinese History 4, no. 2 (2020); see also the Digital Humanities guide at University of Chicago Library.
  6. ↑ Tu Hsiu-chih, "DocuSky, A Personal Digital Humanities Platform for Scholars," Journal of Chinese History 4, no. 2 (2020).
  7. ↑ Peter K. Bol and Wen-chin Chang, "The China Biographical Database," in Digital Humanities and East Asian Studies (Leiden: Brill, 2020).
  8. ↑ See Chapter 22 (Translation) of this volume on AI translation challenges.
  9. ↑ "WenyanGPT: A Large Language Model for Classical Chinese Tasks," arXiv preprint (2025).
  10. ↑ "Benchmarking LLMs for Translating Classical Chinese Poetry: Evaluating Adequacy, Fluency, and Elegance," Proceedings of EMNLP (2025).
  11. ↑ "A Multi Agent Classical Chinese Translation Method Based on Large Language Models," Scientific Reports 15 (2025).
  12. ↑ See, e.g., Mark Edward Lewis and Curie Viragh, "Computational Stylistics and Chinese Literature," Journal of Chinese Literature and Culture 9, no. 1 (2022).
  13. ↑ James J. Y. Liu, The Art of Chinese Poetry (Chicago: University of Chicago Press, 1962); Stephen Owen, Traditional Chinese Poetry and Poetics: Omen of the World (Madison: University of Wisconsin Press, 1985); Francois Cheng, L'ecriture poetique chinoise (Paris: Seuil, 1977).
  14. ↑ Kubin, Hanxue yanjiu xin shiye, ch. 7, pp. 115–116.
  15. ↑ Hilde De Weerdt, Information, Territory, and Networks: The Crisis and Maintenance of Empire in Song China (Cambridge: Harvard University Asia Center, 2015).
  16. ↑ China-Princeton Digital Humanities Workshop 2025 (chinesedh2025.eas.princeton.edu).
  17. ↑ Zhang Xiping, lecture 1, pp. 54–60.
  18. ↑ Zhang Xiping, lecture 1, pp. 96–97, citing Li Xueqin.
  19. ↑ Zhang Xiping, lecture 1, pp. 102–113.
  20. ↑ Zhang Xiping, lecture 1, pp. 114–117.
  21. ↑ "Academic Freedom and China," AAUP report (2024); Sinology vs. the Disciplines, Then & Now, China Heritage (2019).
  22. ↑ "They Don't Understand the Fear We Have: How China's Long Reach of Repression Undermines Academic Freedom at Australia's Universities," Human Rights Watch (2021).
  23. ↑ Kubin, Hanxue yanjiu xin shiye, ch. 7, pp. 100–111.
  24. ↑ "The World Conference on China Studies: CCP's Global Academic Rebranding Campaign," Bitter Winter (2024).
  25. ↑ Honey, Incense at the Altar, preface, xxii.
Previous◀ ru
History_of_Sinology
Nextru ▶
Retrieved from "https://bou.de/u/index.php?title=History_of_Sinology/ru/Chapter_24&oldid=172101"